В окружении - Павел Смолин

1

Утро начиналось с ног.

Я садился на кровати и растирал культи. Потом чехлы, силикон, гильзы, замки. Левый протез вставал с первого раза, правый капризничал: за семь лет мы с ним так и не договорились. Культя за ночь отекала, и гильзу приходилось уговаривать. Слова использовал короткие и по большей части нецензурные.

Потом ванная, кофе, окно.

За окном стоял февраль. По двору тётка волокла санки с пацаном, тот орал так, что звенели стёкла. Я салютнул ему чашкой: правильно, боец — обстановка того заслуживает.

В девять сел за компьютер. Работал я консультантом в охранной конторе: писал инструкции. «Действия сотрудника при срабатывании тревожной сигнализации». Сотрудник Михалыч при срабатывании чего угодно действовал одинаково: вздрагивал и ронял кроссворд. Инструкция ему была нужна, как мне коньки.

К одиннадцати спина потребовала перерыв. Я сполз на пол и отжался полсотни раз, в два подхода. Ноги для этого не нужны. Руки, спина и злость. С этим набором жить можно, проверено.

В обед позвонил Костя.

— Товарищ капитан, живой?

— Частично.

— Как сам? Чем занят?

— Пишу инструкции. Вчера научил охрану склада отличать настоящий пожар от учебного.

— И как отличать?

— По дыму, Костян. По наличию дыма.

Он заржал.

— В субботу у Седого на даче отмечаем двадцать лет отряду. Все наши. Баня, шашлык. Ты едешь.

— Это вопрос?

— Это приказ. Витёк за тобой заедет в десять.

Я посмотрел на протезы. Они стояли у стены и в баню не хотели.

— Ладно. Только не в десять, а в одиннадцать — мне час себя собирать.

Костян заржал второй раз и отключился. Он ржал всегда, двадцать лет подряд, даже там, где это неуместно. Особенно там. В две тысячи восемнадцатом, когда меня грузили в вертушку по частям, он бежал рядом с носилками и орал, что теперь я обязан ему пиво, потому что он выиграл спор: я всё-таки нашёл ту растяжку раньше сапёров.

Вечером я собрал сумку. Сменка, полотенце. Подумал и положил фляжку. Посидел, посмотрел на неё и убрал: врач сказал «нельзя». С ним мы спорили дважды, и оба раза я проиграл.

Перед сном снял протезы и поставил у стены. Отсутствующие ноги ныли. Семь лет каждый вечер.

Сердце прихватило в третьем часу ночи — в грудь изнутри упёрлось что-то тупое и начало расти. Я сел. Таблетки лежали на кухне, телефон заряжался там же. Всё в одном месте, и всё не там, где я.

Протезы стояли у стены.

Я сполз на пол и пополз. Локти, культи, локти. До двери. До середины коридора. Тупое ощущение в груди выросло до потолка и село на меня сверху.

«Обидно», — успел подумать я. — «В субботу же шашлык».

2

Первым я услышал звук: рёв, треск, свист — всё разом, отовсюду. Потом жар по левой щеке. Затем крик прямо в ухо, длинный, без слов.

Я открыл глаза.

Надо мной горела дощатая крыша, и огонь бежал по ней волной от края к краю. Пахло керосином, палёной шерстью и кровью.

Я дёрнулся встать. Не вышло: поперёк ног лежала доска от рухнувших нар, на ней мешки.

Ниже колена, там, где семь лет ничего не было, болело. Давило, ныло, отзывалось на каждый вдох. Я пошевелил пальцами. В сапогах, которых у меня не было, задвигались пальцы, которых у меня тоже не могло быть.

Рядом на нарах лежал парень. Он не проснулся и уже не собирался: под лопаткой у него торчала щепа в ладонь длиной, и доски вокруг были тёмные и мокрые.

По вагону метались люди в исподнем и в гимнастёрках. Кто-то тянул из-под завала сундучок, упираясь ногой в чужую спину. Мужик постарше стоял на коленях лицом в угол, и губы у него быстро-быстро шевелились. Трое дергали дверь. Она не поддавалась: вагон повело, полоз сошёл с направляющей. Это я сообразил потом.

Мимо на четвереньках прополз парень с чёрным от копоти лицом и белыми глазами. У стены сидел ещё один и таращился туда, где когда-то была левая рука. Понимаю его.

Снаружи снова начал нарастать вой. Тонкий, на одной ноте, всё ниже и ближе.

Я упёрся ладонями в доску и рванул. Доска приподнялась, мешки съехали в сторону. Ноги освободились — обе целые, обе в сапогах. Раздумывать было некогда.

— С дороги! — крикнул я тем, что тянули дверь, и сам не узнал голос.

Молодой, звонкий, чужой.

Вой снаружи усилился. Рвануло рядом справа. Вагон подпрыгнул, меня швырнуло на мешки. Сверху посыпались горящие щепки. Крик у двери оборвался.

В стене, там, где сидел парень без руки, теперь был пролом. Парня не было. Туда светило солнце, пыль в луче медленно оседала.

Меня сгребли за шиворот. Как он подошёл, я не услышал. Со мной такое случалось редко.

— Колька! Живой?

Мужик. Скуластый, тёмный от загара, лет тридцати. Все вокруг орали или молились, а этот спрашивал по делу.

— Живой, — сказал я.

— Ходить можешь?

Я мог. Господи, я мог.

— Могу.

— Тогда пошли.

Он повернулся к молящемуся, взял его за ворот и поставил на ноги. Кивнул на пролом. Мужик пошёл. Потом скуластый толкнул туда меня, сам вывалился следом. Уже снаружи в траве до меня дошло, что доску с моих ног снимал не только я. С той стороны её держал он.

3

Снаружи было летнее росистое утро.

Эшелон горел в шести местах. Паровоз лежал под откосом на боку и парил. Вдоль насыпи бежали, ползли и лежали люди: кто вжавшись в землю, а кто уже навсегда.

Три самолета неторопливо разворачивались за лесом по дуге. Угловатые, с изломом крыла, неубранными шасси в обтекателях. Что это за машины, я вспоминать не стал. Это потом. Если будет «потом».

Люди бежали по прямой вдоль путей в открытую, туда же, куда смотрел заходящий на боевой курс самолёт.

— Стой! — заорал я. — От насыпи! В лес! Бегом в лес, вашу мать!

Голос у этого тела был что надо: командный, с металлом. Ближние услышали. Кто-то послушался сразу, кто-то заметался.

— В лес, я сказал! Не вдоль путей — от них! Ну!!!

Я схватил за плечо ближайшего — совсем пацан, губы трясутся — развернул мордой на опушку и толкнул:

— Туда. Не оглядываться.

Побежали. Скуластый оказался