Все на своем месте - Оливер Сакс
Резче всего она видела страдание на лицах идущих мимо людей. Салли попыталась объяснить им свое видение, но они спешили прочь. Тогда ее осенило: они уже знают о своем гении, это не секрет, однако гений в них подавлен, как был подавлен в ней самой. И в этом – причина всех людских страданий. Страданий, от которых Салли избавит человечество.
Не меньше, чем новыми верованиями Салли, ее отец и мачеха поражены ее манерой:
«Мы с Пэт остолбенели – не успевает одна мысль вылететь из ее уст, как ее обгоняет другая, создавая нагромождение бессвязных слов; каждое предложение отменяет предыдущее, еще не законченное. Пульс у нас участился, мы стараемся впитать энергию, льющуюся из хрупкого тела Салли. Она колотит кулаками воздух, выдвинув подбородок… ее желание объясниться мучительно. Каждое отдельное слово – точно яд, который нужно вывести из организма.
Чем дальше, тем бессвязнее она говорит, а чем бессвязнее говорит, тем сильнее ее нужда заставить нас понять! Я беспомощно смотрю на нее. Но меня захватывает ее энергия».
Мания ли, безумие или психоз – химический дисбаланс в мозге – проявляется всей энергией первобытного вида. Гринберг сравнивает это явление с «редким природным катаклизмом – снежным бураном или наводнением: разрушительным, но завораживающим». Такая необузданная энергия похожа на творческий порыв, вдохновение или гений, и Салли, несомненно, чувствует его в себе. Не болезнь, напротив – апофеоз здоровья, высвобождение глубокого, прежде подавляемого «Я».
Таковы парадоксы, окружающие то, что Хьюлингс Джексон, невролог девятнадцатого века, называл «сверхпозитивными» состояниями. Энергия, эйфория заставляют ощущать дисбаланс в нервной системе как небывалое здоровье. Одна моя пациентка, старая дама с нейросифилисом, все больше и больше ощущая живость, в свои девяносто с лишним сказала себе: «Ты чувствуешь себя слишком хорошо; должно быть, ты больна». Джордж Элиот тоже говорила, что чувствует себя «опасно хорошо» перед началом приступа мигрени.
Мания – биологическое состояние, которое ощущается как психологическое, как состояние разума. Очень ясно я это наблюдал у некоторых пациентов, описанных в «Пробуждениях», когда они начинали принимать леводопу – лекарство, которое в мозгу образует нейромедиатор допамин[25]. Леонард Л., в частности, был просто в восторге: «С леводопой в моей крови, – писал он в то время, – нет в мире ничего, чего я не смог бы сделать, если бы захотел». Он называл допамин «воскресамин» и начал считать себя мессией – чувствовал, что призван спасти мир, погрязший в грехе. И за девятнадцать дней и ночей, без перерыва и почти без сна, напечатал целую автобиографию – на пятьдесят тысяч слов. Другая пациентка написала: «В лекарстве ли, которое я принимаю, дело или в новом состоянии моего сознания?»
Если в мозгу пациента существует неопределенность по поводу того, что «телесно», а что «ментально», то еще более глубокая неопределенность может возникать по поводу различения «Я» и «не-Я» – как в случае с моей пациенткой Фрэнсис Д. По мере употребления леводопы ее одолевали странные переживания и образы, которые она не могла считать совершенно чужими для собственного «Я». Она хотела понять, являются ли они из подавленных прежде глубин ее самой. Однако такие пациенты, в отличие от Салли, знали, что принимают лекарства, и видели рядом подобные эффекты у других пациентов.
А у Салли не было предшественников, не было подсказок. Родители пришли в замешательство, как и она сама, – даже больше, ведь у них не было ее безумной убежденности. Не принимала ли она что-нибудь – ЛСД или что похуже? Или они что-то передали ей в своих генах, или «натворили» что-то на критической стадии ее развития? Сидело ли нечто в ней всегда и сейчас запустилось внезапно?
Точно такие же вопросы задавали себе мои родители, когда в 1943 году у моего пятнадцатилетнего брата Майкла начался острый психоз. Брат повсюду видел «послания», был уверен, что его мысли читают или куда-то передают, внезапно заливался странным хихиканьем, верил, что его перенесли в другое «царство». Галлюцинаторные наркотики были редкостью в 1940-х годах, так что мои родители, оба врачи, задумались: нет ли у Майкла болезни, вызывающей психоз – вроде заболевания щитовидной железы или опухоли мозга. Однако в конце концов стало ясно, что мой брат страдает шизофреническим психозом. В случае с Салли анализы крови и физическое обследование отмели любые проблемы, связанные со щитовидной железой, с отравлением или опухолью. Ее психоз, острый и опасный (любой психоз потенциально опасен, по крайней мере, для самого пациента), был «просто» маниакальным.
Можно впасть в маниакальное состояние (или в депрессию) и без психоза – без иллюзий и галлюцинаций, без потери связи с реальностью. Однако Салли переборщила, и в тот жаркий июльский день что-то произошло. Она вдруг стала другим человеком: по-другому выглядела, по-другому звучала. «Внезапно исчезли все точки соприкосновения между нами», – пишет ее отец. Она называет его «отец» (а не «папа», как прежде) и говорит «зажатым, ненатуральным голосом, как будто произносит на сцене заученные реплики»; «обычно теплые карие глаза стали пустыми и темными, как будто их покрыли лаком».
Гринберг пытается общаться с ней на привычные темы, спрашивает, хочет ли она есть или спать.
«Однако каждый раз проявляется ее необычность. Как будто настоящую Салли похитили, а на ее месте – демон, как у Соломона, захвативший тело. Древнее поверье об одержимости! Чем еще объяснить гротесковое превращение?.. В полном смысле слова мы с Салли чужие: у нас нет общего языка».