Все на своем месте - Оливер Сакс
Каринти, заподозрив у себя опухоль мозга, настоял, чтобы близкий друг, врач-офтальмолог, тщательно исследовал сетчатку его глаз. Воспоминания об этой сцене полны иронии – в них явно виден юмористический дар. Немного смущенный настойчивостью Каринти, врач, который несколько месяцев назад подшучивал над ним, достал офтальмоскоп и взглянул.
«Когда он склонился надо мной, я почувствовал, как маленький инструмент щекочет мне нос, слышал, как доктор сдерживает дыхание, стараясь изучить меня тщательно. Я ожидал привычных утешений: “Ничего страшного! Тебе просто нужны новые очки – теперь чуть помощнее…” Реальность оказалась совершенно иной. Я услышал, как доктор Х. неожиданно присвистнул… положил инструмент на стол и склонил голову набок, глядя на меня с величайшим изумлением, как будто я внезапно стал для него чужим».
Каринти вдруг перестал быть собой – приятелем, равным, таким же человеком со своими страхами и чувствами – и превратился в экземпляр. Доктор Х. «был приятно изумлен, словно энтомолог, обнаруживший новый неизвестный вид». Он выбежал из комнаты, чтобы позвать коллег.
«Невероятно быстро комната наполнилась людьми. Прибывающие с жадностью выхватывали друг у друга офтальмоскоп».
Появился сам Профессор, повернулся к доктору Х. и сказал:
– Мои поздравления! Воистину восхитительный диагноз!
Врачи начали поздравлять друг друга, а Каринти попытался заговорить:
– Господа!.. – скромно начал я.
Все обернулись. Похоже, лишь сейчас они осознали, что в комнате присутствую я целиком, а не только мой оптический диск, ставший центром внимания».
Подобная сцена может произойти, да и происходит, в больницах по всему миру: внимание сосредоточенно на интересной патологии, а ее носитель – человек (возможно, перепуганный) забыт напрочь. Хорошо, если пациент столь мудрый, наблюдательный и красноречивый, как Каринти, напоминает, как легко забыть о человеке посреди «энтомологических» восторгов.
Однако необходимо помнить, какой сложной и деликатной была семьдесят лет назад задача диагностировать и локализовать опухоль мозга. В 1930-е годы не существовало МРТ и КТ, существовали только сложные и подчас рискованные процедуры, как, например, наполнение воздухом желудочков мозга или введение красителя в кровеносную систему.
Так что Каринти месяцами переправляли от одного специалиста к другому, а тем временем его зрение ухудшалось. Дойдя почти до полной слепоты, он попал в странный мир, где не мог с уверенностью сказать – видит он что-то на самом деле или нет.
«Я научился ловить мельчайшие изменения света и достраивать остальное по памяти. Я привыкал к странному полусумраку, в котором жил, и даже начинал любить его. Я еще различал очертания фигуры, а воображение добавляло подробности, как художник, закрашивающий пустой силуэт. Я пытался нарисовать лицо, которое видел перед собой, по голосу человека и его движениям… Мысль, что я, возможно, окончательно ослеп, меня ужасала. То, что я, как мне казалось, вижу, возможно, соткано из той же материи, что и сны. Возможно, я использую слова и голоса людей, чтобы воссоздать утерянный реальный мир… Стоя на пороге между реальностью и воображением, я начал сомневаться – что есть что. Мой телесный взор и мой мысленный взор слились воедино».
Как раз когда Каринти был уже на грани постоянной слепоты, выдающийся венский невролог Отто Петцль поставил точный диагноз опухоли и рекомендовал срочную операцию. Каринти в сопровождении жены отправился с пересадками на нескольких поездах в Швецию, где познакомился с великим Гербертом Оливекруной, учеником Харви Кушинга и одним из лучших нейрохирургов в мире.
В описании Оливекруны, оставленном Каринти, полно озарений и иронии; оно написано в новом, свободном стиле – в отличие от прежних парадных описаний. Деликатно показаны вежливость и сдержанность скандинавского нейрохирурга – в противовес центральноевропейской эмоциональности знаменитого пациента. Каринти был сыт по горло двусмысленностями, отказами, подозрениями; наконец-то он нашел врача, которому мог доверять и которого мог любить.
Оливекруна объясняет, что операция будет длиться много часов, причем только под местным обезболиванием; поскольку в самом мозге нет чувствительных нервов, пациент не чувствует боли, а общая анестезия при такой продолжительной операции слишком рискованна. И добавляет, что при стимуляции некоторых отделов мозга, хотя и нечувствительных к боли, могут появиться яркие зрительные и слуховые воспоминания.
Каринти описывает начало – сверление черепа:
«Раздался адский визг – сталь вонзилась в мой череп. Все быстрее и быстрее она погружалась в кость, и с каждой секундой визг звучал громче и пронзительней… Внезапно, после чудовищного рывка, звук прекратился».
Каринти слышал шум жидкости в голове, но не знал – кровь это или спинномозговая жидкость. Его отвезли в рентгеновский кабинет, где в желудочки мозга закачали воздух, чтобы определить, как их сдавливает опухоль.
В операционной обездвиженного Каринти уложили лицом вниз на стол, и операция началась всерьез. Бо́льшая часть черепа была вскрыта, кости постепенно удалили. Каринти ощущал странное напряжение, чувство давления, затем последовал ужасный рывок… что-то сломалось с противным звуком… И это повторялось много раз… как