Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон

Ознакомительная версия. Доступно 23 из 115 стр. войн и оказывала решающее влияние на поведение и идеологию правящего класса аристократии и амбициозного зажиточного, но не обладающего дворянским титулом сословия. Животноводство – по-испански ganadería – регулировало труд и повседневную жизнь народного большинства и обеспечивало доходом церковь, знать и зажиточных простолюдинов. Оно было краеугольным камнем не только рыночной экономики, но и всего существования, фактором, определяющим структуру обществ Европы и Средиземноморья. Однако охота и животноводство формировали разные типы отношений между человеком и животными. Охота поощряла признавать (определенных) животных субъектами, в то время как в скотоводстве человек считался субъектом, а животное – чаще всего объектом. Охота создала привилегированный класс животных-вассалов: лошадей, ястребов и гончих задействовали как важнейших союзников и благородных существ, наделенных индивидуальностью, материальной ценностью и символической значимостью, что возвышало их над многими из живших в одно время с ними людей. Добычу тоже воспринимали как разумного, коварного и опасного соперника. Скотоводство, напротив, превращало животных в объекты, чья одушевленность по большей части отрицалась, даже пока они были живы. В дополнение ко множеству других способов эксплуатации они становились едой (их мышцы и жир наполняли блюда белком и вкусом), одеждой (шерсть овец превращалась в пряжу, а коровьи шкуры в кожу), источником света (из коровьего жира лепили сальные свечи) и лекарством (коровий, свиной и куриный жир упоминался как ингредиент в поваренных книгах). Наравне с растениями и минералами эти животные принадлежали к царству природы и поэтому рассматривались в первую очередь как ресурсы, необходимые для того, чтобы поддерживать человеческую жизнь и делать ее комфортной. Чаще всего в них видели предметы – тела, лишенные живой души, – и объекты пассивного управления, а не деятельного участия.

По другую сторону Атлантики, на территориях Большой Амазонии (под этим термином я понимаю заселенные коренными народами Антильские острова и низменности Южной Америки) и Мезоамерики, исконными моделями взаимодействия были «хищничество» и «приручение». Отчасти я пользуюсь этими внешними («этическими») концепциями, чтобы отразить свою увлеченность обширными трудами по антропологии, посвященными культуре народов Амазонии[9]. Кроме того, я применяю эту терминологию, потому что она согласуется с мыслями и концепциями, изложенными в тех источниках, что датированы началом Нового времени, где раскрываются представления коренных народов Америки. Такие источники подчеркивают зависимость всего живого от пищи и придерживаются различий между категориями «дикий» и «ручной», а не между понятиями «человек» и «животное». Хищничество прежде всего снабжало охотников пищей. И люди, и звери ловили добычу, чтобы питаться. Люди готовили мясо в дополнение к рациону, основу которого составляли культивируемые ими маниок или кукуруза, а порой и оба эти растения. К тому же они ценили не поддающиеся тлену части животных – прежде всего перья, шкуры и кости – и точно так же находили им применение. Их крепили на теле или изготавливали из них могущественные ритуальные объекты: головные уборы, ожерелья и флейты. Такие объекты позволяли тем, кто их носит, в некоторой мере присвоить себе красоту и силу жертвы и, возможно, даже перенять то, что Эдуарду Вивейруш де Кастру так верно назвал «точкой зрения врага», или, вернее, жертвы[10]. Хищничество коренных народов наглядно показывало, как во время охоты и последующего за ней потребления добычи подражание (или мимесис[11]) способствует трансформации самого хищника и его жертвы. Оно было неразрывно связано с понятием войны, что нашло отражение в языках коренных народов: в обоих регионах войну и охоту называли одним и тем же словом[12]. Если европейцы настаивали на том, что охота похожа на войну, жители Большой Амазонии и Мезоамерики в общем и целом говорили о войне как об охоте. Одна из причин, по которой я решила использовать термин «хищничество» при описании обычаев коренных народов, связанных с преследованием и добычей животных для разнообразного последующего потребления, заключается в желании отделить эту традицию от европейской охоты. Еще одно отличие охоты от хищничества состоит в том, что собаки, которые принимали в ней участие в других районах Америки (включая высокогорья Южной Америки), не играли такой роли на описываемых в этой книге территориях, по крайней мере в предшествовавшую 1492 году эпоху[13]. Без посредничества животных-вассалов туземные охотники устанавливали более прямые отношения с добычей.

Хотя хищничество в Большой Амазонии и Мезоамерике имело немало общего, в нем наблюдался целый ряд существенных различий. Это было связано с социальной организацией: как и в Европе, в Мезоамерике общины характеризовались резким расслоением по сравнению с относительно эгалитарной социальной структурой, в целом свойственной для Большой Амазонии. Мезоамериканские элиты придавали своим хищническим наклонностям, пожалуй, даже больше значения, чем европейская знать, высоко ценившая статус охотника. Эти элиты не просто развлекались погоней за жертвой – они монополизировали мясо, а вместе с ним и столь желанные всеми шкуры и перья, ограничив доступ к ним для простых людей. В Большой Амазонии, напротив, охотиться или ловить рыбу, как правило, позволялось каждому, и, кроме того, это считалось важной стороной жизни мужчин.

Если в Европе охота и животноводство сосуществовали в тревожном напряжении, то в Большой Амазонии и Мезоамерике такие модели взаимодействия, как хищничество и приручение, хорошо дополняли друг друга. Если хищничество заключалось в превращении других в пищу, то приручение – в обеспечении других пищей. В Большой Амазонии диких зверей порой отлавливали живыми и приручали: их превращали в сородичей. Среди множества биологических видов, что подвергались приручению, были попугаи, олени, тапиры, ленивцы, обезьяны, капибары, ламантины, а порой и сами люди. В отличие от одомашненных, эти животные рождались в дикой природе, а их размножение никак не контролировалось. Приручением обычно занимались женщины, в чьи обязанности входило пополнять общину новыми членами. Этот процесс сочетал в себе черты заботы о новорожденном, о путнике из далеких земель и о пойманном в дикой природе животном. Основу выстраивания близких отношений составляло кормление: в XVII веке один из миссионеров емко сформулировал значение и концепцию слова iegue из языка карибов как «зверь, которого кормят»[14]. Как только подопечный начинал принимать пищу, которой его кормят, он становился iegue, а как только он становился iegue, его нужно было лелеять, а не употреблять в пищу. С этой точки зрения сущность европейского животноводства, где животных сначала кормят, а потом готовят из них еду, выглядит совершенно невразумительно. Рисунок конца XVI века, предположительно выполненный иностранцем (его автор неизвестен), наглядно отражает взаимозависимость и разность приручения и хищничества в Большой Амазонии: охотник возвращается с двумя птицами, одну из которых он съест, а вторую станет кормить.

Илл. 1.3. Индеец возвращается с охоты с мертвой и живой птицей. Иллюстрированная рукопись Historie Naturelle des Indes. Библиотека и музей Моргана в Нью-Йорке

Подобно хищничеству, приручение в Мезоамерике имело не только сходства со своим южноамериканским

Ознакомительная версия. Доступно 23 из 115 стр.