Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

ризницу. Но если вы рассчитываете, что я вот так просто смиренно лягу лицом в пол и скажу спасибо за то, что меня живой похоронили в монастыре, то у нас с вами разные представления о чудесах.Они стояли друг против друга.Сухая, железная Беатриче.Юная, светлоглазая, с длинной косой и совершенно неюным, тяжёлым взглядом Ливия.— Ступайте на кухню, — сказала наконец аббатиса. — Сестре Костанце нужны руки. До вечерней молитвы будете работать там.Ливия моргнула.— На кухню?— Вы разочарованы?— Напротив. Я начинаю думать, что вы не совсем мой враг.— Не обольщайтесь.— Никогда.Кухня приняла её лучше, чем келья аббатисы.Костанца смерила Ливию взглядом, сунула ей нож и корзину лука и сказала:— Если умеешь резать — режь. Если не умеешь — молись, чтобы я не заметила.— Это лучший приём на работу в моей жизни, — ответила Ливия.Она села за стол, подтянула к себе корзину и взялась за дело.Лук был мелкий, злой и пахучий. Нож — тяжёлый, не слишком острый, но честный. Руки — хоть и чужие, нежные, но слушались отлично. Через несколько минут Ливия уже резала быстро, ровно, почти машинально, а вокруг кухни шёл свой ритм: стучали деревянные лопатки, шипел жир, хлопали дверцы печи, кто-то нёс воду, кто-то месил тесто, кто-то ругался шёпотом, потому что вслух здесь ругаться, видимо, позволялось только Ливии и, с натяжкой, Костанце.— Откуда умеешь? — спросила та, глянув на горку нарезанного лука.Ливия пожала плечом.— Жизнь тяжёлая, желудок надёжный.Костанца хмыкнула.— После лихорадки ты стала другая.— Все после лихорадки становятся либо умнее, либо тише. Мне не повезло, я стала только злее.Костанца расхохоталась.Постепенно кухня начала дышать вокруг Ливии так, будто она просидела здесь не первый час, а всю жизнь. Ей давали чистить коренья, перебирать бобы, таскать миски, следить за тестом, растапливать вторую печь. Она смотрела, как устроено пространство, где лежат продукты, как носят воду, как хранят муку, где сохнет зелень, как дым идёт под потолок, как жир оседает на стенах, и внутри у неё уже щёлкал, просыпался, шевелился привычный управленческий червяк.Здесь всё можно сделать лучше.Намного лучше.Даже без чудес.Даже с тем, что есть.Когда после полудня одна из младших послушниц, подскользнувшись на разлитой воде, чуть не опрокинула котёл с похлёбкой, Ливия инстинктивно вскочила так резко, что лавка скрипнула.— Стоять! — гаркнула она.Голос прозвучал так, что послушница застыла, как прибитая. Даже Костанца замерла с ложкой в руке.Ливия обвела взглядом пол, котёл, ведро, узкий проход между столами и закрыла глаза на секунду.— Нет, — сказала она сквозь зубы. — Так жить нельзя.— Что? — осторожно спросила Костанца.Ливия медленно повернулась к ней.На её юном кукольном лице расплывалась очень знакомая, очень нехорошая улыбка.— Ничего, сестра, — сладко ответила она. — Просто я только что поняла, что ваш монастырь нуждается во мне гораздо больше, чем я в нём.Костанца моргнула.Где-то за дверью ударил колокол.А на другом конце кухни сестра Агнета, услышав этот тон, побледнела так, будто заранее увидела, как именно в Санта-Кьяра начинается обещанный шухер.

Глава 2

К полудню монастырская кухня уже дышала жаром, паром, терпким луком, сырым тестом и тем особым рабочим раздражением, которое рождается там, где слишком много женщин, слишком мало места и у каждой своё мнение о том, как правильно чистить морковь.Ливия стояла у длинного стола, закатав узкие рукава повыше, и с таким выражением лица резала коренья, будто не готовила похлёбку, а мысленно расчленяла все глупые традиции этого места на мелкие удобные кусочки.Юное тело, на которое она по-прежнему не могла насмотреться без внутреннего хохота, двигалось легко. Запястья не ныли. Спина не напоминала о себе через каждые пять минут. Ноги после часа на каменном полу не гудели. От этого становилось почти весело — если не учитывать, что веселиться приходилось в монастыре четырнадцатого века, где половина проблем решалась молитвой, а вторая половина — никак.— Не так, — сказала Ливия, даже не поднимая головы.Послушница рядом, совсем молоденькая, тонкая, с мышиными косичками, которые торчали из-под покрывала, замерла с ножом в руке.— Что… не так, сестра?— Всё. Нож ты держишь, как заговорщик кинжал. Пальцы подставила, лук режешь неровно, а плачешь так, будто он тебя бросил у алтаря.Девушка вспыхнула до самых ушей. У неё даже шея порозовела.— Я не плачу.— У тебя слёзы на подбородке, дитя.— Это от лука.— А у меня — от несчастной любви к порядку.Костанца, месившая тесто в деревянной кадке, вскинула голову и хрипло рассмеялась. Смех у неё был такой, что казалось, сейчас затрещит скамья под кем-нибудь из святых.— Ты ей дай помягче, Ливия, — сказала она, утирая тыльной стороной ладони лоб. — Сестра Маддалена и без тебя боится ножей больше, чем Страшного суда.Маддалена опустила голову ещё ниже. У неё были большие серые глаза, веснушки на носу и то нервное желание всем угодить, от которого люди вечно режут пальцы, проливают кипяток и попадают под чужую волю.Ливия посмотрела на неё секунду, потом вздохнула уже без ехидства.— Дай сюда.Она встала у девушки за спиной, забрала нож, пододвинула луковицу и быстрым движением показала.— Смотри. Пальцы подогнула. Лезвие ближе к костяшкам. Не давишь на нож, а ведёшь. Вот так. Ровно. Быстро. И без трагедии.Маддалена смотрела на её руки так, будто Ливия только что показала ей тайну изготовления золота.— Ещё раз, — велела Ливия.Та повторила — неуверенно, но уже лучше.— Видишь? Никто не умер. Мир не рухнул. Продолжай.Она вернулась на своё место. Костанца прищурилась, с интересом изучая её.— Ты и впрямь до лихорадки была не такой.— До лихорадки я, может, просто плохо знала ваши возможности, — ответила Ливия.— А теперь, стало быть, хорошо знаешь?— Достаточно, чтобы понять: если на этой кухне однажды кто-нибудь не сломает себе шею, то это случится не благодаря устройству кухни, а исключительно по милости Божьей.Сразу две старшие монахини, таскавшие котёл к очагу, обернулись. Одна недовольно поджала губы. Вторая, наоборот, еле заметно усмехнулась.Кухня в монастыре Санта-Кьяра была просторной только на первый взгляд. На деле в ней всё было устроено по принципу: «мы двадцать лет так живём, и если кто-то ещё не умер, значит, менять ничего не надо». Столы стояли так, что между ними едва протискивались двое с ведром. Пол возле очага был вечно мокрым. Дрова лежали кучей у самой двери. Тяжёлые мешки с мукой почему-то держали не в