Аморальные - Алайна Салах

— Тоже мамашкой станешь. Поздравлять или не надо?

Она заулыбалась шире, довольная.

— Конечно, поздравлять.

— Поздравляю.

— А ты здесь какими судьбами?

Блядь, вот что за вопрос дебильный. Хуле я, по её мнению, в клинике «Мама и малыш» забыл. Даже если сперму пришёл сдавать — о таком как будто не спрашивают.

— А сама как думаешь?

— С женой пришёл, наверное.

— С девушкой, — поправляю.

— А это, наверное, она идёт? — Карина поверх моего плеча глазеет.

Я оборачиваюсь и при виде Эммы тихо матерюсь. Блядь, ну что за непруха. Надо же, чтобы они опять нос к носу столкнулись.

Ладно хоть Карине ума хватает съебаться ещё до того, как она подходит.

— Ну как? — у меня от нервяка даже голос тоньше становится. — Покажешь фотокарточку?

— Это была та девушка, с которой ты в Монро приходил? — Эмма глаза щурит как на допросе.

— Случайно встретил. Она, если что, с пузом и замужем.

— Рада за неё. — И мне в руки чёрно-белую фотку пихает. — Вот смотри. Это наш ребёнок. Вот ножки, ручки, а это голова. Мне кажется, что нос твой.

Я хер знает, как она определила форму носа, потому что я ноги от рук толком отличить не могу. Всё размытое какое-то, с полосами. Не такая уж, походу, и пиздатая узистка оказалась. Даже я с мобилы лучше щёлкаю.

— Нос лучше пусть твой будет, — говорю, потому что не знаю, что ещё сказать. Думал, может, фотку увижу и отцовские чувства проснутся, но пока нихера. Наверное, снимок говно, потому что.

— Ну как это ты ничего не видишь? Вот же… — Эмма водит пальцем по фотке. — Вот ножки, вот головка…

Я мычу «ага» и дальше хлебаю кофе. Я-то думал, что уж кто-кто, а Эмма в отбитую крольчиху не превратится. А вот сейчас смотрю на неё и думаю: а вот хуй его знает. Судя по тому, что узишную фотокарточку в рамку рядом с кроватью поставила, в песочнице она каждой яжемамаше фору даст.

А мне самому уже похуй стало, что через полгода в доме орущий пиздюк появится. Кипятком конечно не ссу, но свыкся как будто. Ну а хули теперь сделаешь? Заебись хоть, что звукоизоляция пиздатая и бабок на нянек хватит.

По поводу того, чтобы ночью подрываться подгузники менять, я Эмму сразу предупредил, чтобы на меня не рассчитывала. Мне утром в офис пиздовать, а если высыпаться не буду — всем хана. Она вроде покивала, но я в башке держу, что ближе к делу может переобуться. Фюрер же натуральный: чуть что не по её — сразу холокостом ебанёт.

— Ты, может, одеваться начнёшь? — напоминаю. — Фотку космоса с собой можешь взять.

— Она у меня в телефоне есть, — говорит и со стула слезает враскорячку.

У неё ещё и пуза-то нет, а ходит так, как будто тройню носит. Вразвалку и ещё за поясницу держится нет-нет. Через пару месяцев придётся, походу, ей носильщиков с веерами заказывать, чтобы по дому перемещалась.

Через десять минут выходит из гардеробной в каком-то стремном балахоне, как будто мы не на шашлыки едем, а картофан выкапывать.

— Ты у мамани моей, что ли, этот халат забрала? — подстёбываю.

— На маркетплейсе заказала, чтобы живот спрятать, — по пупку себя гладит. — А то торчит.

Я хуй знает, где он торчит. Жопа у неё стала мясистее — это да, и сиськи сочнее. А в остальном хер скажешь, что беременная. Но ей, видать, в кайф себя мамашкой представлять, вот и выдумывает. Позавчера видел, как она живот перед зеркалом спецом надувает и выпячивает. Чую, дальше мел начнёт жрать.

Через час приезжаем к Эрику на дачу. Мне даже не столько винища прибухнуть охота, сколько на то, как он с женой общается, поглазеть. А то Дартаньян этот божится, что дома его теперь как корову в Индии почитают. Стопудово пиздит.

С виду картина один в один, как в прошлый раз была. Эрик возле мангала скачет, Арина в кресле развалилась. Ебать, она, конечно, здоровая стала. Неужели Эмму тоже так разнесёт? Если да — то придётся кому-то из койки съехать. Не кому-то, а мне, ясен хер. Скажешь ей, чтобы в гостевую спальню топала спать, — тут же порчу наведёт.

— О-ой, привет-привет! — овца руки к Эмме тянет, и даже жопы с дивана не поднимает. — Слышала хорошую новость! Поздравляю! Эрик сказал, что у тебя уже три месяца?! Здорово так. Будем вместе у вас по посёлку с колясочками гулять.

Я прямо сейчас готов Эмму обратно в Илюхину тачку загрузить и съебаться, лишь бы больше не слышать ебучее «колясочка» и то, что эта овца будет у меня по посёлку шастать.

— Эри-и-и-к, а подай, пожалуйста, воды. Пить так хочется.

Этот сначала на меня косится, потом на Арину, губы поджал и послушно попиздовал за минералкой. Мне ржать охота в голос. Да я, блядь, так и знал, что они всем скопом его отдохнувший горб оседлали. А главным себя Эрик, видать, почуял, потому что она тон поласковее сделала и «пожалуйста» говорит. Овцеёб, одним словом.

— А Ариэль с Мариэллой где? — Эмма у неё спрашивает.

Я окончательно интерес теряю и иду винище откупоривать. А то от этих разговоров скоро сам доиться начну.

— Ну че ты? — Эрику бокал протягиваю. — Бухать разрешают тебе, или за побег из Шоушенка ты теперь пожизненно наказанный?

— Никто мне ничего не запрещает, — этот тут же кипишить начинает шёпотом. — Я сам решаю, пить мне или нет.

Бокал у меня из рук выдёргивает, а сам на террасу сыкливо косится. Бля, и это он только две недели назад переехал.

— Хорошо, что вы с Эммой приехали, — выдаёт после двух глотков. — А то Арине совсем скучно было. Ей-то уже через неделю рожать.

— Еба-а-а, ты же теперь многодетным батей станешь. Через полгода можно вам четвёртого подкинуть — глядишь, не заметишь, — ухмыляюсь.

— Ну ты антихрист, конечно, — Эрик с укором пялится.

— Да шучу я. Эмма мне за такое башку оторвёт.

— Ты просто пока не понимаешь, о чём речь идёт. Как только своего ребёнка на руки возьмёшь — мнение изменится.

Бля, как заебали они вот с этим. Как будто я всю жизнь хуйнёй страдаю, а как только пиздюка на руки возьму, наконец смысл существования познаю. А если я нихуя не почувствую, то что? Расскажут, что я долбоеб и просто нихера не понимаю?

— Эрик! А сможешь для нас чай