Продана криминальному боссу - Анна Гром

Вечером он привёз ей маленький чемодан от «Луи Витон» и целый ворох брендовых бумажных пакетов – всё что она заказала, и Эмилия снова ощутила себя на седьмом небе.

– Устроишь мне показ мод? – Воскресенский со смехом плюхнулся на огромный серый диван в гостиной и подцепил пальцем первый попавшийся пакет. Эмилия подбежала и почти вырвала его из рук.

– А вот это я тебе не покажу… Пока не покажу, – она игриво погрозила ему пальцем. В пакете было нижнее бельё.

Она примеряла платья, лёгкие и летящие – коричневое в белый горох, зелёное с ветками пальм и белое. Купальники – коричневый, в комплект к платью, классический красный и купальник-боди с вырезом почти до пупка тропической расцветки. Она вертелась, как модель на подиуме и делала шуточные проходки, и Александр неизменно сопровождал каждый её выход бурными овациями.

Позже, когда они сидели рука об руку в маломестном самолёте частной авиакомпании – Александр считал наличие собственного самолёта расточительством, любое имущество или приобретение должно приносить доход – решилась рассказать о своих чувствах.

– Как бы я ни пыталась наслаждаться одним днём, я не знаю, чего ожидать.

– Чего бы ты хотела?

Александр внимательно слушал её. Он держал её за руку, изредка поднося её запястье к своим губам, чтобы оставить на нём лёгкий поцелуй. Он не был занят собой, делами, работой. Саша был с ней, всецело с ней, и она тянулась к нему, доверяла, не боясь быть высмеянной, как то бывало с Осиповичем. Прокурор называл её чудачкой, приправляя это своей коронной «зажралась и не знаешь, куда себя деть». Он советовал ей качать задницу, чтобы не потерять конкурентоспособность, потому что «на твоё место много желающих, киса». Эмилия с ужасом вздрагивала, вспоминая это. Вспоминая, как добровольно позволяла себя унижать…

– Не знаю… – она снова вздрогнула, прогоняя страшные воспоминания, повела плечом, ощущая тепло плеча Саши, почувствовала, что под защитой – Может, закончить всё-таки колледж. Найти занятие себе по душе…

– Ты можешь делать всё, что тебе угодно. Я поддержу тебя.

– И будешь рядом? – она повернулась к нему, посмотрела в глаза. При свете люминесцентных ламп они делались светлее, прозрачнее, глубже. Она тонула в них. Сеть тонких – самых первых – морщин обрамляла их, придавала его взгляду серьёзности.

– Буду.

Он поцеловал её пальцы. Крыло самолёта разрезало облако. Хмурая осенняя Москва остался далеко внизу.

– Такой огромный выбор… Это сложно.

Она верила ему. Верила, что весь мир теперь у неё на ладони. Она обязательно откроет своё ателье. Или поступит в консерваторию. Станет солировать в джаз-оркестре. Она, как ребёнок, заново попробует жизнь на вкус – всё вокруг казалось ей прекрасным и неизведанным.

– Мы никуда не торопимся, правда? – спросил он, подцепив пальцем её подбородок.

Впереди были несколько дней вдвоём и только вдвоём. От предвкушения у неё чесались ладони и щекотало в груди. Потянувшись к нему через подлокотник, Эмилия поцеловала его.

В рубашке поло с коротким рукавом и в светлых брюках он выглядел непривычно – Эмилия видела Сашу только в костюмах – но ему невероятно шло.

Ей казалось, что ему пошло бы всё – от кожанок до твидовых пальто, настолько непринужденно и уверенно он нёс себя по жизни. Он был полон огня и азарта, и Эмилия тянулась к нему как цветок к солнцу. Она вспоминала, что Паша на отдыхе только ел и спал, иногда ходил в казино, но никогда не поддавался азарту – отбив проигранное, он тут же сворачивал игру и уходил, утаскивая Эмилию с собой за руку. Александр же водил яхту и любил быструю езду. Он нырял в море прямо с мостика, а после со смехом выливал в джакузи, где она нежилась под солнцем, шампанское, бутылку за бутылкой.

Морская волны разбивались в пену, когда Саша разгонял лёгкую яхту до предельной скорости. Брызги летели ей в лицо, и она кричала, и смеялась одновременно.

А потом они пришвартовывались у рыбных ресторанчиков и обедали, ужинали, сидя за маленькими круглыми столиками в плетеных ротанговых креслах. Его руки, смуглые, моментально принимающие загар контрастировали с белой свободной рубашкой, волосы кудрявились, а щетина отрастала в модную бороду, обрамлявшую его обветренные, солёные губы, и спускалась на шею. Эмилия смотрела на него во все глаза, словно на божество, упавшее с небес, и Воскресенскому невероятно льстил этот её взгляд. Он купался в её восхищении и одаривал её восхищением в ответ на те невероятные эмоции, которые она заставляла его испытывать. Рядом с ней он чувствовал, что способен свернуть горы и развернуть реки вспять.

Александр открывал в себе новые, неизведанные грани чувственности. Когда он увидел Эмилию в портупее на голое тело – в тот самом «сюрпризе» – то сперва опешил. На ней не было ничего, кроме опоясывающих грудь, талию и бедра лакированных ремней. Шею обхватывал тонкий ошейник с карабином, а в руке она держала не то поводок, не то плётку, Александр так и не разобрался. Потому что не знал, куда смотреть.

Смотреть хотелось везде: на пышную грудь с крупными тёмными окружностями сосков, обрамлённую треугольниками из чёрных кожаных полосок. На стройные бёдра, перехваченные тремя рядами тонких ремней, на манящую линию бикини, где из этих же ремней было собрано некое подобие трусиков. Ни одного лоскутка ткани, только голая кожа. Живая человеческая и звериная нарезанная на тонкие ломти.

В этом было что-то первобытное, и Александр почувствовал, как изнутри поднимается нечто такое же, тёмное, тягучее, бесконтрольное. Мгновение – и его словно электрическим током пронзила мысль, что проклятый Осипович любил именно так. На поводке. Поставив её на четвереньки, как собаку…

– Нравится? – словно учуяв его замешательство, спросила Эмилия.

Она мгновенно распознала изменения в его взгляде, она научилась это делать, живя с непредсказуемым прокурором, и едва не испугалась, что переборщила.

– А тебе? – Александр закинул ногу на ногу и чуть подался вперёд, складывая подбородок на скрещенные ладони чтобы она, посмотрев вниз, не увидела, что да, чёрт возьми, ему нравится. Но он не хотел, чтобы его Эмилия делала что-то по принуждению. Это теперь был его пунктик.

Она поняла, что он имел в виду.

– С тобой всё, что угодно.

Потому что Александр Воскресенский – не Осипович, не гнилая свиная