Продана криминальному боссу - Анна Гром

А потом вдруг вспомнила всё, с чего они начинали. Вспомнила о его жене. Ведь если бы не её нелепая смерть – надо же, уронить фен в ванную! – Александр был бы сейчас с ней, а Эмилия – наверняка в гробу, сбитая машиной. Ей хотелось быть в чём-нибудь уверенной, хотя она знала больше других, что в этой жизни нельзя быть уверенной ни в чём.

Ей хотелось, чтобы Александр Воскресенский никогда не любил свою жену, но её, Эмилию Салимову, обязательна полюбил бы. Хотелось, чтобы Саша боролся за неё, но в то же время не хотела, чтобы они с Осиповичем когда-нибудь где-нибудь пересекались. И ей было страшно спрашивать, чем закончилась история с её похищением.

Ведь Александр её похитил! Похитил из дома прокурора Москвы!

А к концу вечера она и вправду замёрзла – в платье с открытыми плечами холод подвала ощущался особенно сильно. Хмель отошёл и больше не согревал её, только объятия Александра давали ей живительное тепло, но одних объятий ей было мало…

– Ты умеешь водить?

Саша спросил её, когда они подходили к его блистающему хромированными колёсами «Линкольну».

– Никогда не садилась за руль.

У неё не было водительских прав, не было и у её матери – в их семье почему-то считали вождение автомобиля не женским делом. Да она и сама бы не рискнула: лавировать в плотном городском трафике, умудряясь ни в кого не врезаться, изучать все эти штрафы, парковки, миллион кнопок на приборной панели – всё это казалось ей недостижимой наукой, а с точными науками ей всегда было непросто…

Александр распахнул водительскую дверцу, сделал приглашающий жест. У него были хитрые глаза, он едва сдерживал улыбку.

– Ты шутишь?! Я разобью её. И я пьяна.

– Шучу. Но не совсем.

Александр сел в машину, завёл мотор и отодвинул до упора сиденье назад. Хлопнул себе по бёдрам, приглашая сесть. Эмилия, взбудораженная, испуганная и немного злая, не сделала ни шагу. Действительно пьяна или, наконец, освоилась и осмелела – Александр впервые наблюдал её такой. И она нравилась ему такой. Не податливый пластилин, не испуганная лань, а женщина, вдруг почувствовавшая под ногами почву. И Воскресенский был счастлив, что именно он дал ей эту почву.

– Ты тоже пьян. Первый же ДПС поймает нас.

– Миль, я даже не знаю сколько мне нужно, чтобы напиться. А насчёт патруля… Мне позволено немного больше, чем простым смертным… Давай.

Александр никогда не кичился положением, но здесь перед Эмилией, не смог удержаться. Рядом с ней он чувствовал себя юным и безбашенным. Этот азарт заразил и её. Она села к нему на колени, обняла, положила голову на грудь. Электропривод закрыл за ними дверь, и Александр втопил педаль в пол.

Эмилия кричала на резких поворотах, когда встречные и параллельно едущие машины сигналили им вслед за опасное вождение. Хохотала и прижималась к нему ближе, когда стрелка спидометра на прямом участке дороги приближалась к красной отметке. Она кричала и смеялась, когда Александр на пустынной части трассы предложил ей взять в руки руль. А после, когда адреналин прогорел, она лежала у него на груди, слушая, как сыто рокочет мотор его красивой машины, и обнимала его, целовала в шею над воротом белой рубашки, стараясь не оставлять следов помады, но всё равно оставляла. Ей больше не было холодно – жар его крепкого, сильного тела окутал её, размягчил и распалил, и для грусти не осталось места.

Ни один патруль не рискнул остановить машину с этими номерами.

– Ты всё ещё хочешь домой? – цепко следя за дорогой, Александр поцеловал её в макушку, зарылся свободной ладонью в волосы.

– Я хочу тебя, – Эмилия взглянула на него снизу вверх, преданно, с восхищением, оставила лёгкий поцелуй кончике подбородка.

Один поцелуй, три слова, и в груди его снова полыхнуло.

– Значит, домой, – выдохнул он. – А потом тебя ждёт сюрприз.

– Какой?

– Всё по порядку, Миля.

Александр дотронулся до её бедра, провёл ладонью по всей длине огромного выреза. Эмилия хотела больше, дальше, но крепкая ткань корсажа и плотных трусиков-кюлотов в стиле ретро не давали на это шанса. Эмилии хотелось раздеться. Хотелось на самом деле, без принуждения. У неё не осталось ни стеснения, ни страха перед неизвестным, как бывало с Осиповичем, когда Эмилия могла лишь гадать, каким способом он будет её сегодня иметь. Воскресенский в постели был консервативен и по-хорошему предсказуем – и это радовало её, и давало ей простор для фантазии, и право решать самой, что делать со своим телом.

Они бросили машину на придомовой парковке и едва дождались лифта. Там внутри, несмотря на камеры, припали друг к другу. Эмилия едва успевала ухватить порцию кислорода, потому что не могла оторваться, и Саша не мог.

Поцелуи становились глубже, настойчивее. Она держала в ладонях его лицо, пока он задирал ей платье, прижимая спиной к зеркальной стенке лифта. Его рука скользнула по шёлку закрытых трусиков – они сидели на ней слишком плотно, как чёртов пояс верности, и Александр выругался, не найдя ни одной лазейки к желанному. На выходе из лифта они едва не столкнулись с портье, но даже не взглянули в его сторону. У Воскресенского дрожали руки, он никак не мог нащупать в кармане ключ-карту.

Она ждала с нетерпением того момента, когда избавится от платья и продемонстрирует лучшую себя – в чёрном комплекте, дизайн которого навеян модой ревущих двадцатых, закрытом, но оставляющий простор для фантазии. Как только раздался писк открываемой двери, Эмилия скользнула в темноту и нащупала сбоку молнию платья. Молния коротко взвизгнула.

– Эмилия… – было сказано с восхищением и предвкушением, когда она, перешагнув скомканное на полу платье, двинулась к его спальне.

На ней всё ещё были каблуки, бриллианты и прическа, но из молодой леди она превратилась в даму полусвета, женщину для утех. Эмилия знала, как вызывающе и будоражаще выглядит, и это заводило её ничуть не меньше, чем голодный взгляд Александра Воскресенского. Сейчас она хотела его как никогда. От усталости не осталось и следа – он завёл её, словно двигатель своего «Линкольна», и она оказалась безотказной, словно механизм.

– Слишком много одежды, – она придирчиво оценила его с головы до ног.

Он был прекрасен в этом смокинге, в белой рубашке с растерзанным воротом в красных следах её помады. Его щека, подбородок были в