Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

Каркаде был вкусным, на кухне были только я и облезлый, откровенно некрасивый кот, даже скорее котик. И именно тогда, когда я решила допить свой чай, любуясь видом из панорамных окон, он как угорелый бросился под мои ноги. А дальше…

Красные капли остатки чая фейерверком брызнули в разные стороны, чашка выскользнула из рук, звук разбитого фарфора заставил напрячься и, естественно, хозяин дома не преминул появиться в ту же секунду.

— Я… нечаянно, это ваш кот бросился под мои ноги, — я попыталась оправдаться. Но это звучало так нелепо. Во-первых, нелепыми были мои интонации; во-вторых, для Алекса разбитая чашка должна была казаться такой ерундой, надо было подмести и извиниться — дежурно, просто.

— Таффи можно только жалеть и ласкать, он еле жив остался после того как на него играючи натравили пса. Лично от меня ему не при каких условиях наказание не грозит.

Мой пьяный язык — враг мой. Зря ученые говорят, что мысль образуются в мозгу, а затем облачается в слова. У меня сейчас было все наоборот.

— А мне грозит? — спросила я.

— А ты бы хотела? — снова встречный вопрос. Странный. Разве на него может быть другой ответ кроме «нет»?

Мой голос дрогнул. Будто я признаюсь в самой сокровенной мечте:

— Я б хотела… чтоб меня лучше пожалели как Таффи.

Потому что когда он рассказал про Таффи в двух словах, мне стало горько-обидно: почему Таффи никто не говорит, что он сильный, все выдержит? Почему он достоин ласки и жалости, а я нет? Ведь по сути мы с ним были в одном положении.

— От меня женщины получают ласку и жалость только после наказания…

Я… не понимаю… Все слова ясны, а их смысл до меня никак дойти не может. Да и Алекс кажется рассерженным, будто бы сболтнул лишнее.

— Так, время уже позднее, иди в кроватку и больше не попадайся мне на глаза с алкоголем в руках. Или точно узнаешь, каково это, мое наказание и моя жалость…

Следующее утро…

Оно было другим.

Не таким как остальные.

Алекс не стыдил и не винил. А во мне за долгие месяцы проснулось какое-то спокойствие. Потому что рядом с Алексом было уютно и спокойно. Мысли, одна шальнее другой, пробегались в голове, вызывая какие-то отголоски счастья. Например, я проснулась и обнимала подушку, представляя, как ее когда-то обнимал Алекс. А когда он утром предложил заехать в «Уголек» и там позавтракать, так как дома есть особо нечего, я набралась храбрости и вызвалась приготовить что-то на скорую руку. Шедевр, конечно, не соорудила, но тосты с тунцом и яйцом получились вкусными. Только когда мы доели и Алекс по-доброму посмотрел мне в глаза, я поняла, для чего это делала — чтобы получить вот такую именно благодарность.

— Довезу до дома, садись в машину.

— Мне до общежития…

Надо было назвать любой адрес, любой адрес ближе к колледжу, но никак не общежитие. Я слишком поздно поняла, что сглупила. Алекс уже уточнял:

— То есть ты мне вчера солгала?

— Я просто испугалась и …

— Неважно, Лика, я спрашиваю тебя о другом: ты мне солгала, ты не живешь с родителями, хотя причин не доверять мне вроде не было?

Теперь это был другой Алекс, холодный, мрачный, неприступный — совсем другой. Настроение падало, падало, стремилось к нулю. Явно Алекс не привык, что ему врут. А я…

— Прости… те, простите…

На большее сил не хватило. Я отлично понимала теперь и состояние охранника, и Криса. Сама будто очутилась на их месте.

— В машину, Лика. На заднее сидение.

Эти слова были как наказание. Будто я своей ложью перечеркнула свое право сидеть рядом с Алексом, будто все, чего я достойна — сидеть позади него и не высовываться. Я вдруг поняла, что ненавижу ездить на заднем сидении. Всегда было безразлично, а сейчас — не хотелось.

— Поживее, пожалуйста.

Холодные слова Алекса отрезвили, я послушно села, куда он сказал. Между нами были спинки сидений и молчание. Ехали в тишине. Я бы назвала эту тишину жестокой, непонятной. Я с такой никогда ранее не встречалась. Алекс молча открыл мне дверь и помог выйти из машины. И все равно было холодно. Сглотнув слюну, я пошептала:

— Спасибо вам, Алекс.

Не знаю, что в моих словах или действиях понравилось Алексу, но на прощание слегка прикоснулся к моим волосам и сказал:

— Ты хорошая и послушная девочка, Лика. Только помни, что я сказал: увижу в своем баре с алкоголем в руках — я предупредил, что будет.

Целую неделю я не могла вытравить из своих мыслей образ Алекса.

— Ну, признавайся, какой он? — приставала Элли, с которой мы подружились с первого курса.

Не стала кокетничать, делая вид, что не знаю, о ком она говорит, конечно, и Бэха Алекса, и то, как подал руку, помогая выйти из машины, не осталось незамеченным.

— Эй, — шутливо толкнула я ее в бок, — это одна случайная встреча. Больше не будет. Он не такой как наши мальчишки. И я ему точно не подхожу.

— А что с самооценкой, Лика? Если он тебе нравится, всегда можно попытать счастье, как бы не в Средневековье живем.

Дело было даже не в этом. Что-то в Алексе манило. Вот эти качели — то строгость на грани суровости, не та, которую можно растопить кокетливой улыбкой, а другая, которая заставляла трепетать и уж там точно не до кокетства, то доброта на грани готовности брать ответственность за себя, за меня — она просто завораживала. Честное слово, я завидовала Таффи белой завистью.

Элли подначивала еще раз сходить в бар, но ведь Алекс ясно дал понять: мне туда — нельзя.

А еще эти слова «От меня женщины получают ласку и жалость только после наказания…». Именно ими Алекс дал понять, что мы разные, что наши пути не могут пересечься. Что он имел ввиду: что он суров к женщинам и не имеет и не хочет с ними отношений?

— Элли, — сказала я как-то, когда она пришла с очередного свидания в общагу, — а Рон ласков с тобой?

— О, Рон, — с радостью включилась в разговор подружка, — он ласковый, нежный, заботливый, щедрый, он невероятный!!!

Понятно, в подружке вовсю говорила богиня влюбленности. Но я продолжала допытываться:

— Ну не может человек все время быть таким. А вот, например, когда вы ссоритесь…

— Тогда он приходит на следующий день с огромным букетом цветов или приглашает в