Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

Руки потряхивает, потому что взял самое ценное, что может быть в этой жизни. Застываю и смотрю на мирно сопящего ребёнка. Какой же он красивый, просто башню сносит. Белая, гладкая кожа, волосинки светлые, как у Али, пухлые ручонки, крошечные пальцы, и сам он весь такой маленький, что страшно на него дыхнуть.

— Я могу взять, — раздаётся рядом.

— Не надо, — мотаю головой, захлопываю дверь и иду к зданию ресторана, совмещённого с маленькой гостиницей.

Берём самый дальний стол, чтобы меньше шума было, и кладу люльку на диван, между мной и Хрустальной. Пока она делает заказ, я глаз не могу оторвать от него. На вопрос, что есть буду, бросил коротко, что то же самое, что и она. Плевать, я не привередливый, жизнь научила радоваться любому куску хлеба, даже чёрствому.

Блядь, вот только смотря на частицу себя, понимаешь, как мало нужно в этой жизни для счастья. Глядя на этот комок, ты понимаешь, что горы свернёшь или чью-то шею, лишь бы у него всё было хорошо. Наверное, можно понять Воронцова-старшего, но мне насрать, я своё буду защищать.

Стоило Хрустальной закончить с обедом, как Даниил Давидович подал голос, потребовав к себе внимания. Я с грохотом бросил ложку в суп и начал ёрзать, не понимая, что мне нужно сделать. Голосок у него точно в мать пошёл, когда ей что-то не нравится.

— А кто у нас тут проснулся? — мягко проговаривает Аля и, наклонившись к нему, касается его живота, и он тут же затихает. — Что такое? Проголодался? Конечно, все вокруг кушают, а я спать буду что ли? — она так с ним разговаривает, что мне даже немного завидно. — Идём к маме, — взяв его на руки, прижимает к себе и вываливает сиську наружу, прикладывая к ней сына.

Вытаращив глаза, суетливо смотрю по сторонам, ахеревший от этой сцены. Не особо думая, хватаю тонкую детскую простынь из люльки и бросаю на Алю, прикрыв сына и её грудь. В ответ мне прилетают только закаченные глаза, а через секунду сын машет рукой, и ткань сползает.

— Алё, ты что? — срывается с губ, и ребёнок отрывается от мамкиной груди, бросив на меня короткий взгляд и широкую улыбку.

— Он не любит, когда накрываю, — так же улыбаясь, произносит Хрустальная и возвращает сына к тёмно-розовому торчащему соску.

Забываю про свой обед, да про всё в целом, и, откинувшись на спинку дивана, наблюдаю за этим необычным для меня процессом. Залипаю конкретно на то, как мой сын сосёт грудь, и чувствую себя конченным извращенцем, потому что самому хочется впиться в эту горошину.

Охренел, Давид!

Мотаю головой и, выпрямившись, отворачиваюсь и продолжаю уплетать суп, чтобы занять себя чем-то. Крыша течёт не слабо, воздержание пробивается наружу, от недотраха яйца окаменели уже. Хотя о чём это я, недотрах это когда тебе мало, а у меня вообще не было уже больше года.

И мог ведь трахнуть кого угодно, на тех же боях официантки с радостью ноги раздвинут, сами ведь виснут на шее, если им позволить. Так нет, не встаёт на других, не в буквальном смысле, конечно. Это физиология, и не отреагировать на девку невозможно, просто дело в том, что не в кайф трахать любую. Я не пытался, да и точно уверен, что не смог бы. Хрустальная бы встала перед глазами со своим этим фирменным осуждающим взглядом, и у меня бы всё упало на полшестого.

— Может, возьмём комнату, и ты отдохнёшь? — слышу её голос и не сразу догоняю, что обращается ко мне.

— Ему плохо в тачке? — вопросительно выгибаю брови.

— Я про тебя, ты всю ночь за рулём был, и впереди нас ждёт длинная дорога, думаю, тебе необходимо отдохнуть, — отвечает серьёзным тоном.

Смотрю на неё, потом перевожу взгляд на сына у неё на руках. Я не чувствую себя уставшим, но не знаешь, когда тебя накроет, а мне категорически запрещено думать только о себе.

— Можно, — киваю и допиваю кофе.

— Пойду спрошу, есть ли свободные, — бросает и, встав на ноги, наклоняется ко мне. — Подержи, — я не успеваю ничего понять, как на моих руках оказывается эта живая кукла, а Хрустальной и след простыл.

Мог бы сказать, что опешил, но резко стало не до этого. Все мысли о том, чтобы не сильно сжать его в своих лапах, но при этом хорошо держать. Совру, если скажу, что сердце не забилось о рёбра как бешеное. Но это чудо в тканевом комбинезоне начал издавать какие-то звуки, улыбаться мне во весь его беззубый рот и ручонками махать.

— Привет, — сам лыблюсь, как придурок, и максимально аккуратно касаюсь его руки.

Он тут же хватает меня за палец, крепко так взял и ещё громче загукал.

— Я твой отец, — проговаривает мой рот, а ребёнок только чаще конечностями махает. — Обещаю быть самым лучшим отцом, — произношу и шумно вдыхаю, чувствуя его запах.

Приятный, пиздец, какой вкусный, что хочется сожрать его целиком. Пахнет счастьем, умиротворением и охренеть какой большой любовью. Непонятно, откуда, но факт налицо — я уже люблю этого пацана до потери пульса.

Страх задавить его исчез, и вместо него появилось острое желание прижать к своей груди, но, так как не знаю, как правильно его нужно держать, стараюсь особо не шевелиться.

— Я забронировала комнату на несколько часов, — раздаётся над головой вместе со всхлипом.

— Чего ревёшь? — спрашиваю, подняв взгляд и увидев мокрые глаза. — Что-то случилось? — подбираюсь, как хищник перед прыжком.

— Нет, всё очень хорошо, — мотает головой и переводит взгляд на сына. — Я просто очень ждала этого момента, — добавляет, и у самого сердце пропускает удар.

Что-то слишком много сантиментов для одного дня, но, наверное, можно иногда себе такое позволить.

— Пойдём, нужно отдохнуть, — шмыгает носом и наклоняется, чтобы взять ребёнка.

Не хочется, вот вообще нет желания отдавать его ей, но придётся, пока не научусь правильно обращаться с этим крошечным человеком. Взяв наши вещи, люльку и огромную сумку, иду за ней, как преданная собака за хозяином. Иду и понимаю, что буду всю жизнь за ней вот так идти. Если не по делу, то тенью, чтобы отбрасывать гиен, решивших, что они лакомый кусочек. Кусочек очень лакомый, но только для меня, и пусть хоть одна тварь попробует свои лапы к ним потянуть, отрежу конечности и глазом не моргну.

Аля

Давид, как бы ни твердил, что не устал, уснул, едва коснулся подушки. Данька, сытый