Не в этой жизни - Даниэль Брэйн

Я не могу внести его неизвестный номер в черный список, но я могу перевести телефон в режим «не беспокоить», и если этот нахал не дозвонится, быть может, неосторожно напишет сообщение. Я с чистой совестью его заблокирую, и вот тогда пусть хоть днюет и ночует в попытках донести до меня свою мысль.

Я храбрилась, но меня до сих пор трясло от сказанных им слов — «моего ребенка». Я вышла из комнаты, прошла по коридору, застыла у открытой двери кабинета хозяйки и дождалась, пока она подняла от ноутбука голову.

— Вы правы, Эльвира, простите, да, у меня не все хорошо, — покаялась я. — Можно я… спрошу у вас профессиональное? Я понимаю, что это стоит денег…

Эльвира сняла очки, подумала, кивнула.

— Если смогу, отвечу. Не думайте, что хозяйственник разбирается в ценных бумагах или продаже дачных домов.

— Не домов… Мне звонил человек, у которого есть претензия к клинике, где я… где я делала ЭКО. От донора, я знаю, что это важно, мне объясняли. И вот теперь он говорит, что у него к этой клинике какие-то претензии, а я должна пойти и сделать тест ДНК дочери.

Он сказал не так — «мне нужно, чтобы», но какая, к черту, разница.

Эльвира покачала головой, усмехнулась.

— Никому вы ничего не должны. Максимум — повторяю, максимум! Исключительный случай! — суд вас обяжет сделать анализ ДНК. Какой это должен быть случай? — она на секунду задумалась. — Ну, если вы будете участником процесса хотя бы как третье лицо. Даже статус свидетеля… сомневаюсь. Да, или будет возбуждено уголовное дело и… не надо так бледнеть, боже мой, что я такого сказала? Если будет возбуждено уголовное дело и вы будете признаны потерпевшей. Уголовное дело возбуждено?

Я помотала головой. Я же не знаю.

— Тогда идите работайте. И да, — окликнула она меня, когда я уже была на пороге комнаты, где убиралась, — если будет нужно, обращайтесь.

— Я вас не потяну, Эльвира, но спасибо… — выдохнула я и тихо закрыла дверь.

Она права. Мне надо работать. Закончить уборку этой комнаты, а потом ехать к другой клиентке, у которой престарелая мать, и пока сиделка будет выгуливать старушку, убраться там. Там все проще и легче — по старинке.

Я достала телефон — никто не звонил, и даже уведомления нет. Стараясь не разреветься, открыла фотографию дочери. Ей четыре, и она мое счастье, неподдельное, настоящее. Хотя бы что-то я сделала правильно — родила дочь, и никто, просто никто, никогда не заявит на нее свои права.

У нее нет отца. Он не имеет никаких прав и никаких обязанностей, а…

Может быть, это была истерика, ну конечно, а как еще реагировать, если я вспомнила, кто такие доноры. Нет, им спасибо, они помогают многим, спасибо искренне, но властный донор биоматериала такого плана еще смешнее, чем властный таксист.

— Вообще я несколько лет очень успешно играю на бирже, но для души прихожу в эту клинику…

Жизнь временами такая срань.

— Все, хватит. Я больше никому не буду звонить.

Я с такой силой шлепнул на колени несчастный телефон, будто он в чем-то передо мной провинился, и Лиза, хмыкнув, постучала пальцем по мгновенно ожившему планшету.

— Здесь пятнадцать женщин, Андрей. Это была твоя идея. И да, это мерзко, — кивнула она, как всегда угадывая мои мысли, и я без слов с ней согласился. Мерзко, но непонятно, что мерзотней — врываться в чужую жизнь или реакция тех женщин, которым я позвонил до Скворцовой.

Лиза сказала, что не позволит мне вмешиваться в жизнь семей, как бы мне ни хотелось узнать всю, черт ее побери, правду об этой конченой клинике. Но даже матери-одиночки, услышав мое имя, были готовы бежать хоть на край света, чтобы оказаться причастными ко мне.

Я нарушал закон, и Лизу, конечно, это злило. Но мы с ней знали друг друга с первого класса, я никому не доверял больше чем ей, моему директору по правовым вопросам, и она не смогла мне отказать, когда случилась… эта задница.

В таком дерьме я еще не бывал.

— Мне надо было сдать материал Адаму, — сквозь зубы выдавил я. Лиза захохотала, я поправился, благодарный ей за эту эмоцию: — Что ты ржешь, в Израиле полно клиник ЭКО. Я все равно оперировался там.

— Вообразила себе физиономию Шварца, — все еще фыркая, пояснила Лиза. — Вот он я, принес тебе на сохранение самое дорогое… Нет, Андрей, то, что ты сдал материал до операции, правильно с точки зрения медицины, и нет смысла себя за это поедом есть, — став серьезной, добавила она, подошла ко мне ближе и села напротив в кресло. — Все врачи, и наши, и в Израиле, говорили, что это оптимальное решение. Да, может быть, в клинике Адама — или куда бы ты там отвез свои пробирки — не случилось бы этой срани. Но давай так: ты не должен себя обвинять в чужих косяках.

Я сквозь зубы вздохнул, посмотрел рассеянно на телефон, и Лиза словно что-то поняла, наклонилась и забрала его у меня.

— Я не понимаю, почему я должен звонить лично, сам.

Тишина начала потрескивать. Я не первый раз задавал Лизе этот вопрос и надеялся, что хотя бы сейчас она не уйдет от ответа. Что-то было с этим не так с самого начала — и когда я через третьи руки узнал, что проклятая клиника умудрилась перепутать донорский материал. Что они использовали как донорский материал то, что просто было передано им на хранение.

«Мы не знаем, использовали ли они! Известно, и то еще идет следствие, что они возможно — возможно, Андрей! — перепутали некоторый донорский материал!» — доказывала мне Лиза, и я соглашался с ней, но мысль, что где-то совершенно случайно родился ребенок…

Мой ребенок, неизвестно от кого. Я согласился на вазэктомию, поскольку был вынужден. Со здоровьем не шутят. Перестраховался, все сделал вроде бы грамотно. И вот прилетело, откуда совсем не ждали!

Лиза сдалась, пусть и не сразу. Она подняла связи, наняла грамотных детективов, и они установили пятнадцать женщин, которые теоретически могли оказаться матерями моего ребенка. До сих пор ее триггерила эта ситуация, триггерила до такой степени, что она отдала мне списки при условии: каждой женщине я звоню лично. Сам.

Я ощущал себя идиотом, особенно на последнем звонке. Мне казалось, что я с ноги врываюсь в чью-то жизнь, хрупкую, словно бы