Цветы барбариса - Стелла Майорова

Как вообще мужику можно сказать, что хочешь его? Это что за новости? Поняла она все. Я бы трахал ее, пока сердце не встанет. Блин, да какого хера?

Закинул руки за голову, чтобы улечься поудобнее. Не получалось уснуть. Кресло было твердое, как старый кардан.

Надо включить мозги и держаться подальше. Мне все это не надо. Я херачил по четырнадцать часов в сутки, у меня пожрать толком времени не было. В топку девчонку и ее закидоны. Пусть оклемается и проваливает.

Вскочил, отшвырнув плед. Сука.

Поднялся. Спит? Спит.

Взял телефон и вышел.

Дворники мельтешили перед носом. Туда-сюда. Скребли по стеклу. Мерзко.

Ветер за окном рвал деревья, фары бликовали на мокром асфальте. Погодка что надо, нахрен выперся вообще? Сдох бы точно, если бы остался.

Внутри все рвалось на ошметки.

Влезла как вода в фару. По капле. Потиху. Затекала. А теперь изнутри все мутное.

Я мчал по трассе посреди ночи. Сцепление скрипело. Фары слепили. А внутри как будто грелся мотор на обрыве массы: где-то коротило, искрило, и ты не знаешь: рванет или просто сгорит.

Черт.

Я сжал руль. Суставы хрустнули. Как будто кость проросла резьбой.

Я ехал к Янке, а сам будто пах другой бабой. Ничего ж не было. Не будет. Порядок, парень, не кипишуй. В один день она свалит туда, откуда пришла. И с концами.

У меня были руки на руле, а внутри будто кто-то другой рулил.

И вот я сидел в машине под желтой вывеской Янкиной ветеринарки, с мотором на холостых, и не мог вылезти.

Потому что внутри все по резьбе пошло не туда.

И если сейчас дернуть — сорвет.

На пороге клиники поморщился: темнота улицы резко сменилась яркими лампами. Пахло лекарствами, псиной и немного кошачьей мочой.

Янка стояла в конце коридора в своей розовой щенячьей форме, волосы собраны кое-как, лицо усталое. Задолбалась малая. На лице полосы от маски. Смешно сдувала с лица пушистые пряди. Хорошенькая до одури.

Мне стало легче возле нее. Все привычно. Все по-старому. Фух, ничего не изменилось за эти ошалелые сутки.

— Ромка! — она увидела меня, улыбнулась и понеслась ко мне по коридору. Повисла на шее. Руки сошлись на ее пояснице. Ее спина была теплой сквозь тонкий хлопок. Обнял покрепче и уткнулся носом в шею, собирая побольше ее запаха на себя. Потащу его домой на свою подушку. Она пахла холодным воздухом с улицы, чуть прилипшим к волосам, лекарствами, стерильным раствором и еще собой. Мне не хотелось ее отпускать от себя. — Ты откуда тут, мой хороший? — обняла ладошками мое лицо. Я пожал плечами.

А что сказать? «Родная, у меня резьбу срывает от шальной бабы, что спит у меня в постели?»

Наклонился и прилип губами к ее острым ключицам в вырезе форменной рубашки.

— Ромка, — она хихикнула. — Ну ты чего? — она прогибалась под моими руками, когда я жадно втягивал ее в себя. Я поймал ее губы. — Здесь же люди! — она зашептала, округлив глаза, щеки покраснели. А я вдруг «очень уместно» вспомнил женщину, которая беззастенчиво разделась перед незнакомым мужиком в ванной.

— Янка-а-а-а, — я протянул, выдохнув ей в шею. — А может, ну его? — захватил губами сладкую кожу. Черт, меня разрывало.

— Что на тебя нашло? — она обиженно посмотрела мне в лицо. — Сам не свой какой-то, — она расстроилась точно. А у меня аж руки тряслись. Я осел. — Ромчик, — она водила по щекам пальцами, всматриваясь в меня. Пусть не увидит всего этого дерьма. Опустил глаза, — случилось что?

— Не, — погладил ее по спине, — один человек попал в беду. Ему нужна моя помощь.

— Я могу что-то сделать? — она опустила руки мне на плечи и смотрела тепло, как одна она умеет.

— Не, Янка, — целую ее в висок, — ему нужно перекантоваться где-то, я разрешил остаться пока у меня. Вот и стрессую чутка.

— Владик, да? Он вечно неприятности находит!

— Не-не, ты не знаешь, — я шмыгнул носом.

— Ты очень хороший, знаешь? — она поцеловала меня в щеку. — Мне уже пора, созвонимся, родной, — она вытерла следы гигиенички с моей кожи и убежала, мило махнув рукой.

Не, Янка, я чертов кусок дерьма.

Я сцыкливо переступил порог своего дома. Темнота встретила меня, а с ней и чужой запах. Я поежился от мурашек сзади на шее, выругался себе под нос матом и пошел мыть руки.

Девчонка спала. Интересно, упала температура? Я подошел к дивану. Голова утопала в копне сбившихся волос, разметавшихся по подушке. Спала неспокойно. Может, что болело?

Я включил настольную лампу, аккуратно убрал с лица ее волосы и опустил ладонь на лоб. Она вся горела и была липкая от испарины.

Черт.

— Эй, — я попытался разбудить ее. Она только немного повернула голову по подушке и что-то слабо промычала. Губы сухие. Не надо было ее оставлять. Я похлопал ее по щеке, но она не реагировала. — Барбариска, ты чего? — приложил ладонь к ее лицу.

Она медленно открыла глаза и нашла меня мутным взглядом. У меня грудак сдавило от этих беспомощных глаз.

— Болит? — я почему-то поглаживал ее щеку большим пальцем. Она молча смотрела на меня, а потом повернула лицо и будто укуталась в мою ладонь. У меня дрыжики пошли по коже. Волосы вздыбились на предплечьях и сзади на шее. Водила губами внутри. Твою мать. Живот ушел вниз, как от удара монтировкой. Когда остановила губы под моим большим пальцем, я, черт возьми, не сдержался. Мягко надавил, поглаживая сухую кожу. Меня скрутило возле нее, будто ремень натянуло не по шкиву. И во рту стало горько, как будто в глотку попала сварочная гарь.

Хотелось ли мне ее поцеловать? До усрачки.

Она вдруг подняла руку и приложила к моей щеке. Меня дернуло, словно током шибануло от стартера. Я видел, как из уголков ее глаз полились слезы по вискам.

— Ты чего? — я перешел на шепот, наклонился к ней и, хер пойми с какого рожна, коснулся ее лба своим.

— Болит, Ром, — она заплакала. Ее лицо содрогалось под моим.

— Что болит? — голос был бесцветный, будто не мой. Я плотнее прижал ладонь к горячей щеке.

— Все болит, — она зажмурилась. Я чувствовал, как мучительно морщится ее влажный лоб под моим.

Я как-то полез под машину, которую не зафиксировал стопором, думал, на пять минут. Подъемник чуть «просел», и машина резко накренилась. Придавило знатно. Боль резкая, глухая. Лежишь впотьмах между рамой и бетоном, не