По следам - Валерия Арвен

Я хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, потому что если бы я открыла рот, то, наверное, разрыдалась бы в голос, как маленькая девочка, которая потерялась в огромном тёмном лесу.

Сердце стучало где-то в ушах, не позволяя мыслить здраво. Удушающие слезы, которые я пыталась сдержать, мешали нормально дышать, отчего легкие неприятно горели. Все это напоминало злую шутку. Вселенная просто надо мной насмехается.

— Когда-нибудь ты доверишься мне? — спросил он тихо, и в его голосе не было упрека. Только усталая, бесконечная нежность, от которой хотелось выть.

Я не ответила. Потому что не могла дать ему это обещание. Потому что доверие — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Никому. Никогда.

В моем мире нет такого понятия как любовь, доверие и еще что-то нормальное. Все это слабость, которая может стоить жизни.

Вместо этого я развернулась к нему спиной и начала наспех натягивать блузку, которую нашла на кресле. Пальцы дрожали так сильно, что молния на юбке никак не хотела поддаваться. Я чувствовала, как в груди поднималось липкое отчаяние.

— Дай помогу, — прошептал он, и его пальцы скользнули по моей спине, ловко справляясь с пуговицами и молнией на юбке. Сердце снова сжалось в маленький комок. Хотелось вырвать его из груди и раздавить. Снова превратить в камень, только бы не чувствовать эту непомерную боль. Не чувствовать больше этот трепет.

Я уже была в дверях, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я не могу тебе этого обещать.

— Давай я подвезу, — он схватил ключи от своей машины и быстро нацепил футболку.

— Нет, — я покачала головой, всё ещё глядя прямо перед собой, на дверь, на выход, на спасение. — Не стоит, я заказала такси. Спасибо за чудесное свидание и сегодняшний день.

Я наконец повернулась к нему. Он стоял в двух шагах, растрёпанный, с красными глазами, и смотрел на меня так, будто я вырвала кусок из его души. В его взгляде было столько боли, столько непонимания и столько еще чувств, что у меня подкосились колени. Я шагнула к нему и прижалась губами к его щеке. Его кожа была теплой, с едва уловимым ароматом геля для душа с мятой, а потом, будто против своей воли, перевела поцелуй на его губы. В этом поцелуе смешалось все: и мои непонятные чувства к нему, и моя боль. Слезы, стекавшие по моим щекам, сделали его вкус горько-соленым, как мои слова, которые я не могла ему сказать. Его руки мгновенно обвили мою талию, прижимая так близко, что я чувствовала, как бьется его сердце. Он начал углублять поцелуй, его губы стали более настойчивыми, и в этот момент я поняла — еще секунда, и я не смогу уйти. Я резко отстранилась, чувствуя, как его пальцы скользят по моим рукам, пытаясь удержать. Я выбежала из его квартиры, надеясь, что он не пойдет за мной. Потому что еще раз отказаться от него я не смогу.

Я села в машину и посмотрела на многоэтажку, в которой оставила часть своего сердца. Я прижала ладонь к стеклу, прощаясь не только с ним, но и с той Анной, которая могла бы быть простой, счастливой, живой и без обязательств.

После того как она ушла, в моей квартире было тихо, как в морге.

Не то чтобы здесь обычно играла музыка или кто-то кричал — но была какая-то жизнь. А сейчас даже это, казалось, замерло.

Вместе с моим сердцем.

Я стоял посреди прихожей, смотрел на закрытую дверь и не понимал, какого чёрта только что произошло.

Я провёл ладонью по лицу и выдохнул.

— Чёрт, — прошептал я в пустоту, и мой голос прозвучал чужим, хриплым, сломленным.

Сегодняшнее утро было как из моих фантазий — тех, которыми я грезил последние дни, лёжа в темноте и пялясь в потолок. Она в моей футболке. Она на моей кухне. Она смеётся над моим русским. Она говорит про колбасу, а я смотрю на неё и думаю: «Боже, какая же она красивая, когда не пытается меня убить».

А потом — бац. И её нет.

Я опустил взгляд вниз. В прихожей, у самой двери, валялся плюшевый медведь.

Дина лежала как напоминание, что всё это было реально, а не плодом моей фантазии. Этот дурацкий медведь должен был стать символом чего-то хорошего в наших жизнях. Чего-то такого, чего мы оба хотели и в чём нуждались.

Взяв розовое чудовище, я положил его на диван — туда, где всего пару минут назад сидела Анна. Присев рядом, я просто уставился в телевизор, который был включён на каком-то фильме. Я сидел так, наверное, час. Или два.

Я не слышал голосов, не видел картинки. Глаза смотрели в экран, но перед ними всё ещё стояла она — её заплаканные красные глаза, дрожащие губы, этот потерянный взгляд. Она впервые расплакалась рядом со мной. Впервые позволила себе быть слабой. Не той ледяной статуей, которой её видели все вокруг, а живой, настоящей, напуганной девчонкой, которая слишком долго несла свой груз в одиночку.

У неё явно страшные скелеты в шкафу. С которыми я бы справился, если бы она только позволила.

Погрузившись ещё дальше в себя, я вдруг понял, насколько я, оказывается, одинок. Не в смысле «рядом никого нет» — у меня есть Джейс, есть Энцо, есть люди, которые меня окружают. А в другом смысле. В том, где ты лежишь ночью без сна и понимаешь, что никому на самом деле не нужен. Сын отца, который смотрит сквозь меня, как сквозь пустое место. Друг, который всегда сильный и никогда не жалуется. Мужчина, который не плачет и не сдаётся.

Мать умерла, когда я был ребёнком. Я почти не помню её голоса. Только смутные обрывки: как она меня обнимала, как мы катались на горках в парке. Я до сих пор помнил запах её цветочных духов и голос, который говорил со мной перед сном. После её смерти отец стал другим. Или, может, просто перестал притворяться. Он никогда не говорил о ней. Как будто её не существовало. Я думал, что таким и должен быть мужчина. Что эмоции — это слабость.

Годы