Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Мед был светлый, почти белый, засахарившийся по краю, из той банки, что всегда стоит на столе. Я знала эту банку. Я сама доставала из нее ложкой все эти месяцы. И все равно я стояла и смотрела, как чужой человек намазывает его на теплый хлеб, кладет в рот и жует, и в горле у меня было сухо до боли.

— Хороший, — сказал Бесо. — У нас в Зугдиди такого нет.

— Конечно нет, — сказала Тамрико.

Он доел, отряхнул руки и посмотрел на эксперта. Тот кивнул.

— Хорошо. — Бесо отодвинул тарелку и достал из папки чистый лист. — Тогда последнее. Банки покажите.

Тамрико перестала улыбаться.

— Какие банки?

— Все, — сказал Бесо. — Что стоит в доме. Варенье, соленья, мед, настойки. Мне нужно описать, что было доступно за столом. Это формальность, но без нее заключение не закроют.

Дато отошел от окна и сделал два шага вперед, но Зураб посмотрел на него, и он остановился.

— Это обязательно? — спросила Тамрико, и голос у нее стал на полтона выше. — Вы у всех в Местии по шкафам лазите?

— Тамрико, — сказал Зураб.

И тогда бебо встала.

Ей нельзя было вставать, врач вчера сказал два дня лежать, у нее с утра было сто восемьдесят на сто. Она поднялась сама, без рук, оттолкнувшись от стола один раз, поправила шаль и пошла к шкафу в углу, и все в комнате замолчали, потому что девяностолетняя женщина шла через кухню медленно и никто не имел права ей помочь.

Она открыла нижнюю створку. Потом верхнюю.

И начала выставлять на стол банки, одну за другой, аккуратно, донышком, без стука. Малиновое варенье, прошлогоднее, с бумажкой под крышкой. Ткемали, две штуки. Огурцы. Соленый перец. Кизил. Литровая банка светлого меда, такого же, как на столе, с той же надписью карандашом. Компот. Еще ткемали.

Переводчик записывал, эксперт заглядывал внутрь шкафа с фонариком телефона.

Верхняя полка была пустая. На дереве остался круглый чистый след, темнее вокруг, светлее в середине, там, где годами не вытирали пыль под донышком.

Черной банки не было.

Я стояла с полотенцем и чувствовала, как у меня стучит в ушах. Я видела эту банку четыре дня назад, я видела ее тем вечером. Я даже помню, что подумала тогда: надо спросить, что это, и не спросила.

Сейчас ее не было.

Я не знала, кто ее убрал. Тамрико, которая с шести утра ходит по дому в каблуках. Дато, который вчера ночью долго не поднимался наверх. Или сама бебо, своими руками, в темноте, когда все спали.

— Все? — спросил Бесо.

Бебо посмотрела на него и сказала одно слово по-свански.

— Все, — перевел Зураб.

Эксперт сфотографировал шкаф изнутри, потом стол с банками, потом отдельно плошку с медом. Бесо составил опись, дал бебо расписаться, и она вывела свою фамилию медленно, крупными буквами.

Потом он повернулся ко мне.

— Надежда Викторовна, вам отдельно. Вы наследница. Розыск по вам сегодня закрываем. По страховому полису и доверенности материал уходит в Москву, там будут работать ваши. Вам придет вызов, но не скоро. В Грузии вас никто не держит, подписка не нужна, вы не подозреваемая.

— Я могу уехать?

— Как только будут документы, — сказал он. — Хоть завтра, если консульство постарается.

Они собрались за десять минут. Тамрико завернула им в дорогу хлеб и сыр, и они отказывались, и она положила пакет в машину сама, через открытое окно, и захлопнула дверцу. Переводчик опять переступал через Муру и опять извинился.

Зураб уходил последним. У ворот он остановился, посмотрел на Дато и сказал по-русски, специально, чтобы я слышала:

— Через три недели. Позвоню, как придет.

Машины ушли вниз, и еще минуту было слышно, как они переключаются на повороте. Потом стало тихо. Тамрико опустилась на стул прямо во дворе, в своей вишневой блузке, и сняла один каблук. Бебо уже спала в комнате, она легла, как только за ними закрылась дверь.

Дом выдохнул.

Мы с Дато стояли у забора, где кончается двор и начинается склон, и внизу лежала долина, вся белая, с черными нитками дорог, и над дальним хребтом стояло жидкое зимнее солнце. Я держалась за верхнюю жердь двумя руками, потому что руки надо было куда-то деть.

Он молчал долго. Я слышала, как он дышит.

— Ну вот и все, теперь ты можешь ехать домой, — сказал он.

Только я уже не была уверена, где мой дом.