Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

И еще одно, о чем я не подумала ни разу, пока резала подкладку.

— Ты его наследница, — сказал Зураб. — Первой очереди. Значит, следователь обязательно спросит, что ты получаешь после его смерти. Раз уж ты жива, теперь ты одна из тех, кому эта смерть выгодна.

Я сидела и смотрела на календарь за прошлый год.

— Я это писать не буду, — сказал он. — Но следователь напишет. И это будет правда, Надежда Викторовна. Такая же правда, как то, что он тебя оставил в горах.

— Он тоже был мой наследник, — сказала я. — Только он не стал ждать.

Зураб хмыкнул и продолжил печатать.

Мы закончили в четверть двенадцатого. Он распечатал три листа, дал мне прочитать и расписаться на каждом внизу и еще в углу, и рука у меня в третий раз пошла криво, и он молча дал новый лист.

— И вот еще что. — Он снял очки. — Родители, родственники или дети у тебя есть?

— Есть мама.

— Тогда иди на улицу и звони прямо сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через час я отправлю сведения в Зугдиди, оттуда пойдет в консульскую секцию, а там сидят люди, которые в семь утра начинают обзванивать родственников. Скажи ей лучше сама.

Я вышла на крыльцо. Три бетонные ступени, обледеневшие по краю, и над улицей та самая гирлянда, красно-зеленая, мигающая не в такт. Внизу шумела река, ее не было видно.

Я взяла телефон Гиорги, потому что своего у меня не было с конца июня, и набирала номер по памяти, и первые две цифры набрала неправильно.

Она взяла на четвертом гудке. В Москве было около одиннадцати.

— Алло, — сказала мама. Незнакомый номер, чужой код, и голос ее был встревоженный. — Алло, я слушаю.

Я открыла рот и ничего не сказала.

— Говорите, — сказала она громче, и я услышала, как она встает, как под ней скрипит диван, как она идет с телефоном на кухню, потому что она всегда ходит с телефоном на кухню.

— Мам.

Пауза была секунды три.

— Нет, — сказала она странно спокойно. — Нет.

— Мама, это я, Надя.

Она положила что-то на стол, я слышала стук, и потом стало слышно ее дыхание, короткое и частое, и я стояла на ступеньках отделения полиции в поселке Местия и слушала, как моя мать дышит в трубку в четырех тысячах километров от меня.

— Наденька.

— Мам, я жива, я в Грузии. Со мной все хорошо, я здорова, я живу в доме у людей, они хорошие люди.

— Надя.

— Мам, послушай, у меня мало времени, тебе завтра будут звонить...

— Надя! — всхлипнула она.

Я замолчала.

— У меня твоя фотография стоит, — сказала она. — Я ее в рамку поставила. Я ее к иконе поставила, Надя. Я сорок дней отсидела. Ко мне женщины приходили.

— Я знаю.

— Ты ничего не знаешь. Ты где была?

Вот тут я и поняла, что весь этот час, пока Зураб печатал двумя пальцами, я готовила ответы для следователя и не приготовила ни одного для нее.

— Я не могла позвонить, — сказала я. — Мне нельзя было, чтобы он знал, что я жива.

— Кто он, Надя?

— Никита.

Она молчала так долго, что если бы не ее тяжелое дыхание, я бы подумала, что связь оборвалась.

— Он мне звонил, — сказала она наконец, очень тихо. — Каждую неделю. Он ко мне приезжал в ноябре. Он сидел на твоей кровати, Надя. Он мне свечи привез. Зачем мне свечи нужны были его проклятые, скажи мне? Зачем свечи?

Гирлянда над улицей мигнула и погасла целиком, вся, до последней лампочки, и через две секунды зажглась снова.

— Мам, — сказала я. — Никита умер позавчера. Здесь, в Грузии.

Я слышала, как открывается кран, как она набирает воду в стакан и не пьет.

— Что ты сделала? — спросила она.

Я стояла с чужим телефоном у уха, и от этого вопроса у меня внутри что-то оборвалось.

— Ничего, — сказала я.

Дверь за спиной открылась с шипением доводчика. Я обернулась.

На крыльцо вышла Лена в пуховике поверх делового пиджака, с папкой под мышкой, и остановилась на верхней ступеньке, потому что дальше стояла я. Она молча уставилась мне прямо в лицо.

— Мам, я перезвоню, — сказала я и опустила телефон.

— Надежда Викторовна, — сказала Лена.

— Вы меня узнали.

— Я вас узнала еще через стекло. — Она чуть повела плечом. — У меня хорошая память на лица.

Я поднялась на одну ступеньку. Она не отступила.

— Он говорил, что вы ушли вперед в туман и заблудились, — сказала она быстро, ровно, как заученное. — Что вы не слушали. Что была плохая видимость и вы пошли одна, а он вернулся и вас не нашел, и искал до темноты, и потом спускался и звал спасателей, и они три дня работали с вертолетом. Он мне это рассказывал в октябре, ночью, и он плакал. Вы понимаете? Он при мне плакал.

— Он забрал обе палки, — сказала я.

Лена моргнула.

— Что, какие палки?

— Мои треккинговые палки и свои. Их видел старый Зураб на мосту, он сидит там каждый вечер, у него плохо со слухом