Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Он слушал секунд пять, и лицо у него менялось.

— В какую полицию? — сказал он и наконец засмеялся, коротко и нехорошо. — Ты вообще соображаешь, что говоришь?

Я лежала на дровах, и у меня медленно холодели пальцы, потому что я слушала не про Дато. Я слушала, каким голосом он говорит с ней.

— Так. Стоп. — Голос у него стал внезапно спокойнее. — Ты сейчас успокоилась и села. У тебя истерика от безделья. Ты за три дня не сделала ни одного звонка, ни одной бумажки, ты сидишь в квартире за мои деньги и ешь. Я тебе один раз объясняю. Пока полис у них, мы с тобой оба...

Он осекся.

Я увидела то же, что и он. Тамрико стояла в трех шагах, лицом к воротам, спиной к нему, с рукой в сумке. И рука в сумке не двигалась.

Это длилось секунду, может, полторы. Потом Тамрико снова зашуршала в сумке, слишком старательно.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее в упор, и на дне его лица что-то поднялось и встало.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку, не глядя. — Сиди дома.

Опустил телефон и не убрал.

— А вы, оказывается, слушаете, — сказал он ровно.

Тамрико обернулась к нему, сияя.

— Хо? — сказала она.

— Хо, хо, — сказал он. — Замечательно.

Тамрико наконец вытащила руку из сумки и посмотрела в нее.

Ключей в руке не было. Она перевернула сумку набок, порылась еще раз, теперь уже по-настоящему, быстро и зло, и я по одному этому движению поняла все и мысленно застонала.

Ключи остались на почте. На подоконнике, рядом с квитанциями, где она положила их, доставая деньги.

Тамрико выпрямилась, отбросила волосы со лба и застучала кулаком в дверь дома бебо.

— Бебо! Бебо, гаагхе!

Я скатилась с поленницы.

Бежала вдоль стены, согнувшись пополам, придерживая платок, через задний двор, через летнюю кухню, где на плите еще шипело, и влетела в дом с задней стороны в ту секунду, когда с той стороны лязгнул засов. Я успела нырнуть за перегородку, ту дощатую стенку в углу, за которой у бебо стоят сундуки и висят под потолком связки травы, и вжаться в холодный камень.

Отсюда через щель между досками было видно наискось: угол стола, край очага, темный проем входа и полосу дневного света на земляном полу.

Дверь открылась.

Бебо стояла на пороге в черном платке поверх обычного, потому что с утра пришли сказать, что у нижних умерла Дареджан, ее добрая знакомая, и смотрела не на Тамрико, а мимо нее, на человека у ворот.

Тамрико заговорила по-свански, быстро, вполголоса, и я не понимала ни слова, но интонацию понимала прекрасно. Бебо ответила коротко.

Тамрико сказала еще что-то, длиннее, и в конце явно повторила «ара».

И тут он сделал шаг вперед.

— Здравствуйте, — сказал он громко, обращаясь прямо к старухе. — Простите ради бога. Я у вас за столом сидел, помните, на юбилее вашем? Неделю назад. Я тот русский.

Он даже улыбнулся, и голос у него выровнялся, стал теплым и извиняющимся, и я услышала, как он это делает, и восемь лет моей жизни встали у меня поперек горла.

— Я не буду мешать. Мне нужен Давид. Я вчера машину разбил на вашей дороге, мне бы до Зугдиди добраться, я заплачу сколько скажут.

Бебо повернулась к Тамрико.

Тамрико не хотела переводить. Я видела в щель ее спину и видела, как она секунду стоит, не двигаясь. Потом все же сдалась и перевела.

Старуха выслушала и кивнула, что-то тихо сказав.

Тамрико резко повернулась к ней.

— Бебо!

И я за перегородкой, не понимая ни звука, все же поняла главное. Старуха не спрашивала. Старуха распоряжалась.

Тамрико постояла еще секунду. Потом выдохнула, обернулась к воротам, и лицо у нее стало гладким и приветливым.

— Бабушка говорит, — сказала она по-русски, чисто, почти без акцента, — что Дато вернется вечером. Она ждала меня к обеду и до сих пор не ела. Она говорит, нельзя, чтобы человек стоял на дороге голодный. Проходите, пожалуйста.

Он смотрел на Тамрико, и у него дернулся угол рта.

— Так вы все же говорите по-русски.

— Немножко, — сказала Тамрико и открыла калитку шире.

Он вошел, и я услышала его шаги по каменным плитам двора, три ровных и один тяжелый, потом порог, и потом он оказался в полосе света на полу, в четырех метрах от меня.

Снял куртку и остался в свитере, и стало видно, как он держит правую руку. Прижав к боку, локтем внутрь, так держат сломанное ребро.

— У вас очень красиво, — сказал он.

Бебо показала ему на лавку у дальнего конца стола, спиной к окну, лицом к очагу. Он сел. Тамрико прошла мимо него к плите, и я увидела ее лицо в профиль: она уже не улыбалась.

Тамрико сдернула полотенце с кастрюли, и по комнате пошел горячий фасолевый дух с кинзой. Она вытащила из духовки круглый хлеб, отбила с него ладонью муку, положила на доску и накрыла салфеткой. На стол пошли миски одна за другой. Фасоль. Свекла с орехом. Тонко нарезанный сулугуни. Зелень в мокром пучке. Соленый перец в банке. Картошка со шкварками прямо на сковороде, поставленной на деревянный кружок. Потом мацони в глиняной крынке. Потом холодная курица на плоской тарелке.

Он смотрел, как это все появляется, и с каждой миской ему становилось все больше не по себе, и я видела это через щель отчетливо.

— Это все сегодня?

— Сегодня, — сказала Тамрико, не оборачиваясь.

— Она сама готовила?

—