Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа
Последующие несколько дней ещё больше провалили школьницу в прострацию и сказались на учёбе. Одиннадцатиклассница поклала знатный болт на домашние задания и с полным наплевательством преспокойно получила пышную горсть двойбанов. Началась первая волна контрольных за месяц. Поспелова просидела на важных уроках ленивым чурбаном, сдав по звонку пустые работы. Следом были нагло прогуляли дополнительные по основным предметам. Школьный пофигизм дома выливался тихой истерикой в подушку через немые слёзы да мечтами убиться о стену.
Тотальная вина перед пострадавшей матерью сменялась на безграничную тягу к Имиру – и обратно. Через мать девушка получила жестокий урок – не только она, желая достичь цели, способна выкинуть любое безумие. А через отличника усвоила урок другой – не все мужчины похожи на папу и готовы прощать двойную игру.
Страдания по желанному отличнику сопровождались тоской, душевными мучениями и морем пролитых слёз. В отношения мечталось вернуться больше жизни, а провоцировать маму на новые оказии совсем не хотелось. Быть с одним, переступив через другого – невозможно. Перебирались по крупинкам воспоминания: редкие совместные прогулки, походы из школы, посиделки у речки в тени ив, на крыше цыганского сарая, близость из-под палки, тьма душевных разговоров, специально пропущенные звонки через соседей – и Любе было мало, ведь насладиться утерянным и прожить всё заново никак не получалось. Гибкая память потихоньку подтирала эмоции и детали, оставляя девочке лишь горе покинутого одинокого человека.
«А толку? Ничего не изменишь», – расстроенно шмыгнула носом она, наблюдая за одноклассницами, что беззаботно сплетничали за партой впереди. Счастливые, блин!
– Я возьму линейку? – культурно попросил юношеский голос из-за спины.
Поспелова, из хмурых дум вернувшись в реальность, подняла голову. Незаметно подошедший, Степанченко, выразительно приподняв красивые чёрные брови, вежливо произнёс ещё раз:
– Можно? Твою линейку? Мне пару линий у Инны в тетрадке начертить…
– Прямо-таки взять больше не у кого?! – неожиданно взбесилась сверстница, побагровев от ярости. – Весь класс перед носом! Бери не хочу! А ты опять ко мне лезешь! Хотя бы в этом году отвали от меня!
– Ты чего?! – напрягся Тим, не ожидав налёта от бывшей груши для битья, что неделю сидела за партой молчаливым истуканом. – Люба, я просто…
– Насрать! – она подскочила с места, словно ужаленная. – Вечно чё-то надо! Дневник дай! Слово не скажи! Рожу не показывай! На месяц молчания, смотрю, хватило?! Опять Коробкина просить вступиться, чтобы ты наконец мне спокойно доучиться дал?
11 «А» застыл. За годы учёбы забитая, тихая, домашняя Поспелова не нападала на лидеров не то что в открытую – косые взгляды не бросала. После громогласной дружбы с близнецами в её поведении тоже ничего не поменялось, и вспышка агрессии была из рук вон выходящей – непривычной, странной, пугающей.
Тимон понурился и отступил на шаг. Отбитые в конце весны внутренности дорого ему дались – теперь в его глазах красавица Люба стоила куда дешевле собственного здоровья. О злополучном майском вечере он хорошо помнил – перейти ещё раз дорогу Ибрагимовым в обнимку с Коробкиным не стоило грёбаного куска пластика. Да и когда-то желанная, не раз обиженная им одноклассница выступала уже не в той роли, что прежде. Иерархия поменялась. И тем не менее поведение девушки выходило даже за новые рамки.
– Отошёл от меня, козлина!
– Я и не подходил!
– Тупой, да?! Сказала – отошёл!
Нежная фиалка Люба будто выпила озверина. Опухшее лицо, красные глаза с налитыми мешками век, обветренные губы, злой бесноватый взгляд – всё выдавало в ней человека, потерявшего границы и нормы. Не зная, что девушка порвала с Имиром – худшим его кошмаром, Тимон откровенно её опасался, уверенный, что ровесница знатно попутала педали от безнаказанности. Но и ронять себя при остальных было делом постыдным.
– Люба, ты охренела?! Я лишь попросил линейку! Не хочешь давать – не надо! Только не ори!
– А то что? – тихоня, когда-то не умевшая произносить слово «нет», зловеще отодвинула стул и воинственно шагнула навстречу. Нервное напряжение, не прожитое и не отжитое, требовало выхода – любого. Контроль потихоньку отпускал поводья.
– А то по роже съезжу, мало не покажется! – разозлился шатен, не собиравшийся терпеть хамство и терять перед наблюдавшими одноклассниками авторитет. – Берега попутала, да?! Я линейку попросил! Линейку, мля, а не бабла занять!
– Само собой. – Поспелова едко усмехнулась. – Сначала линейка, потом наезды и предъявы, потом – тёмные углы, где свидетелей не будет, а затем? Что затем, Степанченко?! Как ты привык рулить, а?! Опять ждать, когда ты выследишь меня, полезешь целоваться и лапы свои поганые под мою юбку засунешь?! Пошёл нахер, извращенец! Не приближайся, слышишь?! Суй свой мерзкий язык в хлебалку Таран, ведь она твоя ненаглядная подружка! И линейку у неё клянчь, раз жопу ей лижешь, а не у меня!
Степанченко побелел, остолбенев от непрошеного разоблачения былых грехов, а потом, осатанев, крепко пихнул ровесницу в отместку. Люба от сильного толчка полетела на парту сзади, обрушила её с грохотом и упала следом сама. Другая девчонка от боли остановилась бы, остыла и расплакалась, но не в случае Поспеловой. Тихоня зверем подпрыгнула из корявой позиции лёжа и налетела на Тимона злобной фурией.
Школьник не успевал уворачиваться – сверстница, остервенело повизгивая, дралась всеми конечностями. Плевки, ногти, пинки, оплеухи, удары кулаками без разбору и логики – психопатское месиво завалило опешившего шатена, тянувшего дать нормальную сдачу, хотя одна увесистая пацанская затрещина вернула бы мигом девушке разум на место.
Люба не помнила, как лупила не отвечавшего ей Тимофея, как разбила ему губу и подбила глаз. Не заметила, как несколько парней еле отодрали её от побитого ровесника, скрутив руки да с горем пополам оттащив в сторону. Она не слушала нотации разъярённой Валентины Борисовны, впавшей в шок от открытия, что воспитанная Поспелова может подраться, как последний маньяк.
Тихоня молча стояла у доски. Вопли классрука пролетали мимо ушей. На класс девушка смотрела пустым взором и никого не видела. Плакать не хотелось. Говорить что-либо – тоже. Бортник всё орала и орала, взывая к её совести и девичьей чести, угрожая директором, родителями, исключением из школы. Урок литературы был сорван. 11 «А», сидя за партами тише воды ниже травы, одурело молчал – всем было страшно оказаться на месте преступницы.
Степанченко промакивал платком распухшую губу, сочившуюся кровью. Левый его глаз заплыл и не открывался. Если бы юноша, гоняя в прежние времена безответную Поспелову из угла в угол, хоть раз представил, что роли могут поменяться, возможно, изменил бы стратегию поведения. Оказавшись в роли жертвы, чей рот неумелым кулаком разбила