Роковая одержимость - Джессика Маседо

Мой живот закрутился в тугом узле. Это было невозможно.

Мои пароли были длинными, смешанными и случайными. Я выбирала их с трудом, но никогда не меняла, не записывая. Я открыла другие сайты. Социальные сети. Всё отключено. Некоторые учётные записи были заблокированы за неправильные попытки доступа. Другие говорили, что пароль был изменён накануне, когда я знала, что не входила ни в одну из них.

Именно сейчас, в этой последовательности автоматических ответов, в этом наборе холодных, безличных сообщений цифрового интерфейса, я поняла: кто-то влез. Не в мою квартиру. Но в меня. В мою повседневную жизнь, в мои привычки, в ту часть меня, которая всё ещё верила, что я всё контролирую.

Моё зрение затуманилось. Тело замерло в ледяном ужасе, но лицо горело. Мир, казалось, сжимался вокруг меня. Я внезапно вскочила со стула на шатких ногах, голова пульсировала от гнева и унижения. Я металась по комнате, как животное в клетке, пытаясь найти выход в стене. Однако стены выглядели внушительно. Непоколебимы и что ещё хуже, соучастниками.

Я взяла мобильный телефон дрожащей рукой и попыталась связаться с оператором. Я пыталась отслеживать активность. Я пыталась сделать что-то, что вернуло бы мне мою личность. Но всё было слишком чисто. Слишком профессионально. Как будто тот, кто это сделал, точно знал, как стирать следы, как занимать пространство, не оставляя следов, и при этом заставлять меня чувствовать каждый шаг.

Я вернулась к ноутбуку и с усилием открыла блокнот, единственное, что, казалось, всё ещё отвечает, и бессмысленно набирала слова. Просто чтобы доказать, что я всё ещё могу. Что здесь всё ещё есть угол, где я была собой.

Вот тогда он и появился…

Одно окно перекрывало моё. Простое всплывающее окно, без предупреждения о вирусе, без кнопки закрытия:

«Ты должна поблагодарить меня. Я просто организовал твой беспорядок.»

Фраза мелькнула на секунду и исчезла.

Я плотно закрыла ноутбук, как будто это могло разорвать соединение, завершить игру. Но было уже поздно. Он вошёл. Впервые в заявленной форме всё, что у меня осталось, это эхо его цифрового присутствия, столь же агрессивное, как прикосновение, столь же интимное, как дыхание, которое я слушала по телефону.

Я не знала, как он это сделал. Но я знала почему. Чем больше он забирал у меня, тем труднее было отрицать, что его не существует.

Было что-то постыдное в том, чтобы идти в полицейский участок. Мне было неудобно. Я уже знала, что мой призыв о помощи не будет принят. Но я шагала туда решительными шагами, голова опущена, руки спрятаны в карманах пальто, мысленно репетируя, что сказать. Как сделать правдоподобным то, что происходит со мной, не выглядя сумасшедшей, параноидальной или, что ещё хуже, жалкой.

Здание было маленьким, с пожелтевшими от времени стенами, с ржавой металлической пластиной, которая качалась на ветру, как ирония. Внутри запах старой бумаги и тёплого кофе смешивался с приглушенным звуком разговоров, которые не хотели быть услышанными. Дежурная на стойке регистрации посмотрела на меня, не поднимая головы, слишком занятая заполнением какой-то формы, и попросила меня подождать.

Я ждала.

Пятнадцать минут спустя меня вызвал полицейский, слишком молодой, чтобы внушить доверие. Он приветствовал меня с автоматической улыбкой, вытащил стул и жестом заставил меня сесть, и начать говорить.

Я рассказала об изменённых паролях, перепутанных файлах, анонимных записках и звонке. Я объясняла детали с возможной холодностью той, которая не хочет разваливаться перед незнакомцем на части. Я ожидала вопросов. Я ожидала осторожности. То, что я получила, было таким взглядом, который начинается с интереса и заканчивается недоверием.

— У вас есть доказательства того, что к вам вторглись? — Спросил он, слишком бюрократическим тоном, чтобы скрыть скуку.

— Осталось немного. Но... я знаю, что он был там. Он всё изменил. Он писал вещи, о которых никто не мог знать.

— Вы знаете этого человека?

— Я не знаю... возможно. — Предложение вышло сломанным. — Но он меня знает.

Он делал заметки на паузе, как будто просто тянул время, пока кофе не остыл, и снисходительно смотрел на меня, как будто я просто ещё одна впечатлительная женщина, одна из тех, кто слишком много читает триллеры и решает превратить своё одиночество в сценарий погони.

— Записки... анонимные? — Повторил он, с лёгким изгибом бровей.

— Да. Записки, оставленные в моём доме. В моей сумке. Он знает обо мне то, что я никому не рассказывала.

Образовалась пауза. Он слегка откинулся на стул и скрутил пальцы на столе.

— Смотрите, Анджела... я могу вас так называть, верно? — Его голос приобрёл почти отцовский тон. — Такие вещи очень деликатные. Мы видим много таких случаев. Людей в ситуации стресса, изоляции, депрессии и беспокойства... иногда разум создаёт шаблоны, понимаете? Ощущения преследования, контроля...

Я хотела кричать. Я хотела разбить стул о стену. Но я молчала, сидя, слушая, как он замаскировал незаинтересованность пустыми фразами и выражениями, граничащими с сумасшествием.

— Если у вас есть какие-либо конкретные доказательства, — продолжил он, — сообщения с прямыми угрозами, камеры, которые фиксируют, что кто-то входит в вашу квартиру, отпечатки... тогда да, мы сможем принять официальное заявление. Пока я могу только записать отчёт. Хотите зарегистрировать его?

Я посмотрела на него, на стол, и на блокнот, где он почти не писал. А потом на себя, отражаясь на размытой поверхности оконного стекла за ним. Я выглядела нормально. Одетая, собранная. Никто точно не увидит, что происходит внутри.

— Нет, — ответила я, медленно вставая. — Не стоит.

Он пожал плечами с небольшой улыбкой, которая показалась мне отрепетированной, и поблагодарил за визит. Я вышла из полицейского участка жёсткими шагами, чувствуя, как у меня жжёт кожа. Солнечный свет ударил меня по глазам, тротуар выглядел неустойчивым под ногами. Я пыталась обратиться за помощью, а меня рассмотрели как системную ошибку. Как сумасшедшую.

В этот момент я знала: он рассчитывал на это, на молчание, на неверие, на то, что никто, абсолютно никто не защитит меня от него. Единственный, кто верил в меня... это был он.

Путь домой был продолжением коллапса. Асфальт ощущался более грубым под моими ногами, звук машин более скрипучим, разговоры вокруг более отдалёнными. Я ходила, как та, кто несёт исповедь на спине, и мир, казалось, интуитивно понимал это, избегал меня своими глазами, открывал мне пространство по тротуарам, как будто мог ощутить вес, который шёл со мной. Мои руки были одновременно ледяными и потными, плечи напряженными, и пульсирующая боль осела у основания затылка,