Роковая одержимость - Джессика Маседо

— Вот так. — Он склонился надо мной, соприкасаясь губами с моим ухом. — Почувствуй каждый дюйм. Почувствуй, кто твой хозяин.

Я чувствовала. Каждый выпад был наказанием и обещанием. Каждое движение приближало меня к краю.

— Я снова заставлю тебя кончить, — пообещал он. — А потом я наполню тебя собой.

Я не могла ответить. Моё тело уже было на грани, дрожало, умоляло.

— Ты моя. — Каждое слово было выпадом. — Твой рот мой. Твоя киска моя. Всё твоё тело моё. Даже твои стоны мои.

Я хотела ненавидеть его. Я хотела бороться с ним. Но моё тело уже предало меня, оно уже двигалось в том же темпе, оно уже тянуло его внутрь, как будто в мире, кроме него, не было ничего другого.

Когда второй оргазм ударил меня, это было похоже на то, как меня вырвало изнутри жестоким тремором. Я издала приглушенный крик в подушку, когда он продолжал трахать меня, быстрее, сильнее, пока его собственное удовольствие не взорвалось внутри меня, горячее и собственническое.

Он не спешил уходить. Он оставался здесь, занимая каждое место, как будто чтобы убедиться, что я не забуду.

— Давай... — прошептал он, прижав губы к моему затылку, — скажи, кто твой хозяин.

И самое худшее?

Я сказала.

Я проснулась с сухостью во рту и болезненным телом. Свет из спальни проникал боком через щели занавеса, рисуя бледные линии на полу. Воздух был неподвижен, наполнен чем-то невидимым, как будто комната была свидетелем чего-то, чего она ещё не знала, было ли это реальным. Моё тело болело знакомым образом, бёдра были тяжёлыми, пульс всё ещё резонировал между ног, кожа чувствительна к малейшему движению простыни. Но верёвок не было. Я была свободна. Одета только в помятую футболку, которая едва покрывала достаточно. Кровать была в беспорядке, но не сломана. Никаких признаков того, что он был здесь.

Мой разум пытался ухватиться за самое надёжное объяснение. Сон... Может быть, кошмар. Что-то, что моя уставшая голова создала из искажённого желания и накопленного страха. Да, это было возможно. Возможно, я была настолько потеряна в своём бреду, что моё воображение превратило нездоровые фантазии в слишком яркое повествование.

Но потом я увидела…

Рядом с кроватью, опираясь на прикроватную мебель, лежал лист глянцевой фотобумаги. Ничего не написано. Просто картинка: точная, резкая и жестокая: я лежу на этой же кровати, руки привязаны к изголовью. Лодыжки зажаты. С завязанными глазами. С слегка приоткрытым ртом на вздохе, который я не помнила, но знала, что это правда.

Я коснулась края фотографии дрожащими пальцами. Я не дрожала от страха. Я дрожала от того, что разъедало меня сильнее, чем ужас — признание. Это была я. И это нельзя было отрицать и ни как стереть.

Я сглотнула, металлический привкус вины распространился по рту. Фотография была окончательным доказательством того, что это не сон. Что он был здесь. Касался меня. Использовал меня. Видел мои самые интимные, самые развратные моменты и записал всё с почти художественной холодностью.

Мои глаза побежали по комнате в поисках камеры, какой-то дыры, какой-то щели. Ничего. Он был осторожен. Профессионал. Призрак с грязными секретами моего удовольствия.

Я сидела на краю кровати, всё ещё обнажённая внутри, чувствуя тяжесть картины, как будто это был новый шрам. Гнев рос, но не находил формы. Стыд распространялся как лихорадка. И в центре всего этого было самое невыносимое из чувств: воспоминание о том, как я наслаждалась.

Потому что картина не была насилием. Это была капитуляция и хуже всего... я знала, что он решил показать мне это.

Как тот, кто говорит: «Ты моя, даже когда ты лжёшь себе, убеждая себя в обратном».

Я вышла из дома с глазами, всё ещё горящими от недостатка сна, тело было тяжёлое из-за тяжести мыслей, которые поселились во мне с тех пор, как я увидела фотографию.

Идея заключалась в том, чтобы просто подышать. Прогуляться до угла, взять самый горький кофе, который можно найти, и попытаться каким-то образом почувствовать что-то, что не было бы стыдом или желанием. Однако, как и всё в последние дни, план рухнул на полпути.

Когда я открыла почтовый ящик в здании, я не ожидала найти ничего, кроме рекламных счетов и листовок. Но там был белый конверт. Толстый. Тяжёлый. Без печати, без отправителя, только моё имя написано от руки, точным, чистым почерком, который невозможно спутать. На секунду я колебалась. Простой вес письма в моих руках, казался, сместил мир вокруг, как будто всё остановилось... движение, шаги других жителей, звук ворот. Было только оно. Конверт. Правда ждущая раскрытия.

Я вернулась обратно, не задумываясь, и заперла дверь сев на пол в гостиной с конвертом на коленях, словно открыв урну с пеплом той части меня, которую я пыталась сохранить в живых. Когда я разорвала его, на пол упала маленькая черная тетрадь. Кожаный чехол, сдержанный, без опознавательных знаков.

Это был дневник.

Первые слова были похожи на тупой удар в низ живота.

«День 1.

Она отвлечённо шла по главной улице и не видела меня. Ещё нет. Но я видел её и знал...»

Моё дыхание спёрло. Руки вспотели. Но я продолжала читать:

«На ней было серое пальто, и у неё были наушники в ушах, но её тело говорило больше, чем любая песня. В тот момент я понял, что она моя. Не просто женщина… А моя единственная.»

Каждая страница продвигалась с мельчайшими деталями. Предыдущий город. Мои привычки. Мои графики. Кофейня, в которой я работала два раза в неделю в качестве фрилансера, чтобы выбраться из душной квартиры. Дорога в дом моей мамы в воскресные обеды. Сообщения, которые я размещала в социальных сетях. Книги, которые я читала. Одежда, которую я покупала. Он всё знал и всё записывал. А это значит… я не была сумасшедшей, когда чувствовала, что за мной следят загоняя себя в депрессию.

«Ей нравится оставлять свет в ванной ночью.

Она прикрывается левой ногой сверху.

Она думает, когда прислоняет лицо к окну.

Она пытается казаться невидимой. Но именно это делает её абсолютно заметной.»

Следующие страницы были более жестоким ударом, чем предыдущие.

«Когда она объявила, что переезжает, я подумал, что это шутка. Как будто расстояние может разорвать нашу связь. Как будто где-то было достаточно далеко от меня.»

Этот дневник не просто сообщал о моих шагах. Он рассказывал