Астарион - Урсула Вернон

— В этом-то всё и зло. Ты принимаешь этот облик, думая, что это игра, но потом встречаешь людей, втягиваешься в их жизни, учишься их любить — и начинаешь забывать… — Мне этого не понять.

Лошадь резко дернулась, и за спиной он услышал шум огромных крыльев.

Он подождал какое-то время, пока лошадь не успокоилась, а затем обернулся. Далеко над рекой он увидел темный V-образный силуэт, куда более крупный, чем любая птица, улетающий в сторону моря.

Он сунул руку в нагрудный карман туники и достал ключ-отмычку. Он покрутил его в руках, глядя на места, отполированные до блеска нервными пальцами ребенка.

Ключ исчез из виду задолго до того, как ударился о волны.

Он обратил свой взор на Врата Балдура. Город был гораздо больше Сильверимуна, и вдоль его стен громоздились трущобы. Даже отсюда он мог различить разницу между районами, контраст между грязными доками и сияющим камнем.

Большой город. Огромный, пульсирующий, грязный и живой. Город шелков, к которым можно прикоснуться, и законов, которые можно обойти.

Астарион Анкунин коснулся рекомендательного письма, всё еще лежавшего в кармане, сделал глубокий вдох и зашагал по дороге навстречу своей новой жизни во Вратах Балдура. И на этот раз, поклялся он себе, никто не посмеет ее у него отнять.

Пройдет еще дюжина лет, прежде чем ирония этой клятвы настигнет его, и более двух столетий — прежде чем он наконец сможет ее сдержать.

* * *

Время шло, ибо даже боги не в силах были его остановить. Дни проплывали по небу и сменялись ночами. Спустя десятидневку Астарион счел безопасным вернуться в «Крысиный лаз».

Оставленная им одежда дожидалась его — аккуратно сложенная, с кинжалами, лежащими поверх стопки. Вещи требовали стирки, но большинство из них еще можно было спасти. Третьим сверху лежал абсурдно-розовый шелковый халат.

Астарион взял его в руки. Шелк всё еще приятно скользил под пальцами. От него слабо пахло мылом и еще слабее — пряностями.

Той ночью он тайком пронес его во Дворец Зарра и спрятал в тайнике, где хранил бархат и куда более качественные шелка.

Жертвы Касадора приходили и уходили. Раньше он никогда не утруждал себя запоминанием большинства их лиц, но теперь они слились в одно сплошное месиво из открытых ртов и голодных глаз, словно он шел по галерее нарисованных криков, безмолвно и неподвижно висящих на стенах.

Месяц или два спустя Касадор вырезал поэму на спинах каждого из своих детей серебряным ножом, который жег, как кислота, и оставлял за собой замысловатые шрамы. Это была агония, и Астарион кричал, пока не сорвал голос, а потом слушал, как кричат остальные. Он мог бы злорадствовать над болью Далирии и Вайолет, но к концу пытки был настолько опустошен, что вообще не мог заставить себя хоть что-то чувствовать. Боль сама по себе была невыносимой, но осознание того, что эти строки легли на него, словно клеймо, что его красота теперь изуродована знаками принадлежности Касадору, было почему-то даже хуже, чем два круглых шрама на шее.

Первый же человек, отпустивший комментарий по поводу его спины, до Дворца Зарра так и не дошел. После этого Астарион на несколько десятидневок присоединился к Аурелии: они глушили мужчин дубинками по голове в темных переулках. Насилие немного помогало, даже если запах их крови дразнил славой, навсегда оставшейся вне досягаемости. Касадор никак не прокомментировал перемены, но Вайолет перебралась обратно в покои фаворита, а Астарион с огромным облегчением вернулся в свои собственные.

В одну из ночей, когда стеной лил дождь и никого не занесло бы в переулок ни под каким предлогом, Астарион и Аурелия играли в драконьи шахматы за отдельным столиком в «Крысином лазе». К его легкому раздражению, она без труда обыграла его дважды.

— Можно подумать, я должен быть лучше в этой игре, — пробормотал он. — В конце концов, я играю в нее почти двести лет.

— Твои стратегии слишком закручены. — Аурелия забрала ладью, которой он пожертвовал в самом начале. — Ты строишь изощренные планы, которые сработали бы против того, кто тоже строит изощренные планы, но они совершенно бесполезны против прямых атак. — Она замолчала, изучая фигурку так, словно это была самая интересная вещь в мире. — Именно поэтому Вайолет иногда одерживает над тобой верх.

Астарион замер с бокалом вина у самых губ.

— Прошу прощения?

— Ты куда умнее ее и гораздо терпеливее. Но она всё равно время от времени берет над тобой верх. Всё потому, что ты планируешь защиту от сотни ассасинов, а не от одного берсерка у ворот.

Астарион хотел было поспорить, но вспомнил про громовой камень. Ему бы и в голову не пришло, что кто-то способен поступить столь неосмотрительно, рискнув попасться или обрушить свод пещеры на них обоих. Но она это сделала, а он оказался абсолютно не готов.

Он допил свой бокал.

— Мне больно это признавать, но, возможно — только возможно — ты права. Какая унизительная мысль.

Она едва заметно улыбнулась.

— Но Петраса ты всегда обойдешь.

— Утешает хоть это.

Он отодвинул ширму, сигнализируя, чтобы принесли еще выпить. Матросы были пьяны, кто-то пытался затянуть морскую песню. Он видел по меньшей мере три легкие мишени, но мысль о том, чтобы пойти за любой из них, вызывала такую всепоглощающую усталость, что хотелось просто положить голову на стол.

— Ты когда-нибудь устаешь? — спросил он.

Аурелия дождалась, пока им принесут новую бутылку вина.

— Я устала, — ответила она. — Иногда мне кажется, что я была уставшей всю свою жизнь.

Он поднял бокал за эти слова и осушил его. Рядом с Аурелией он не чувствовал необходимости быть столь осторожным с трезвостью. Она не стала бы убивать его ради собственных целей, а если бы того потребовал Касадор, она бы просто подошла к нему и перерезала горло посреди главного зала. Для вампирского отродья это было максимальным приближением к доверию.

Иногда Астарион задавался вопросом, не похож ли он в каком-то смысле на ден Суриэля и не считает ли Аурелия, что он делает мир более декоративным, или более интересным, или что-то в этом роде. Большую часть времени он понятия не имел, о чем она вообще думает.

Полагаю, вполне возможно, что она ведет долгую игру на протяжении двухсот лет и когда-нибудь грандиозно предаст нас всех. Но если так, она играет настолько искусно, что заслужила право выйти сухой из воды.

— Медный дракон, — внезапно произнес он.

Аурелия замерла на середине расстановки фигур.

— Да?

Ему не следовало бы беспокоиться, но он всё равно спросил:

— Это ведь,