В этой жизни я смелая! - Снеталия Морозова

Я не хотела выглядеть броско, но понимала, что я графиня и должна соответствовать титулу.

Я отдалась своей магии, что игриво, словно соскучившись по волшебству, помогла мне создать платье для Софи. Темно-синее бархатное платье с белым кружевным подъюбником и белоснежным изысканно вышитым воротничком. Оно получилось чуть ниже колен, естественно без корсета, с тонким поясом-шнуровкой с кисточками синего и белого цветов. Дополняли образ белые колготы, лаковые синие туфельки и красивые кудряшки с синими и белыми мелкими бантиками. Она была прекрасна. Ангелочек!!!!

Малышка смотрела изумленно и восхищенно в отражение, улыбалась, кружилась, осматривая себя со всех сторон.

- Ты маленькая принцесса, Софи, и очень красивая, а вырастишь – будешь самой красивой девушкой.

- Мама, делай себе скорее.

Я выдохнула, закрыла глаза, доверяясь своей магии.

Открыла глаза.

Это я? Магия моя, Мия моя, это невероятно, точно архитектор идентичности. Я так себя чувствую! Да! Точно!!!!

На мне было синее платье, и цвет этот был не просто цветом – он былтишиной. Не холодной, а тёплой, как ночное небо в самую звёздную южную ночь, когда воздух уже выстыл, но в нём ещё пахнет разогретой за день землёй. Или как та самая минута между сумерками и тьмой, когда мир замирает в предчувствии чуда.

Не бархат – нет, на мой взгляд он был уместен монаршим особам или детям, в нем было детское тепло или роскошь власти.

Моё платье было из тонкого, но прочного шелка. Шелк струился по фигуре невесомо, почти слышно, словно текучая вода, обнимая каждое движение, но не сковывая его. Платье не обнажало – оноотгадывало.Линия декольте была целомудренной, но лёгкая волна ткани, сползающая с плеча при движении, рождала жажду прикосновения. Спина была открыта ровно настолько, чтобы при каждом повороте возникала иллюзия, будто свет сам ласкает мои позвонки, спускаясь вдоль изгиба к талии, перехваченной тонким поясом, который не сжимал, а лишь обозначал границу совершенства. На мне почти не было драгоценностей: лишь тонкая цепочка на шее с крошечным сапфиром, который мерцал в такт дыханию, да маленькие серьги-капли, повторяющие цвет платья.

Мои светло-пшеничные густые волосы были собраны в аккуратную объёмную шишку у основания шеи, по голове нежно, будто небрежно, рассыпались несколько мелких синих цветов.

- Обалдеть!!!! – я себе невероятно нравилась.

Какая-то таинственность была в образе.

- Мама, какая ты красивая! – прошептала малышка.

Я сама в шоке – мне хотелось так сказать.

- Софи, мы с тобой красивые, пошли к папе, Фреду и Генри, покажемся.

- Пошли.

Мы взялись за руки. Подойдя к лестнице, я услышала голоса, нас уже ждали.

Спрятавшись, я крикнула:

- Мальчики, вы готовы упасть в обморок от красоты?

Бернар не мог еще привыкнуть к такому простому общению: без пафоса и ложной наигранности. Сердце всякий раз отзывались на такие реплики Нади радостными кувырканиями в груди.

Граф протяжно выдохнул. Дворецкий улыбался, Фред крикнул:

- Давайте, мы уже в полуобмороке, ожидая вас…де-воч-ки…

Софи побежала вперед, смешно крутя кудряшками, держа подол платья в руке.

- Малявка! Ты красотка какая!!!!!!

Фред захлопал в ладоши.

Я вступила на лестницу и попала взглядом сразу в глаза Бернара.

Медленно спускаясь, чувствуя кожей прохладный шелк, теплый воздух плечом, что оголилось от движения, понимала, что магия моя сделала всё, как и говорила Богиня Дамагии.

«Соблазняй этот мир, флиртуй с ним, очаровывай его, как я, его Богиня, и тогда не только Дом станет твоим, Дамагия полюбит тебя».

Не доходя трех ступенек, остановилась, не отрываясь, смотрела ему в глаза.

Бернар сжал челюсти.

- Оууу! – промычал Фред. – Надия, если твоя магия так чувствует тебя…ты… похожа на Богиню.

- Спасибо, Фред. Берни, что скажешь?

Граф шагнул ко мне.

- Генри, мне кажется, я сегодня кому-нибудь разобью нос…а, может, и всем мужикам на этом чёртовом балу.

Моя внутренняя Богиня ликовала. Магия моя, моя Мия, текла игривой мощной лавой по венам, я откинула голову и рассмеялась над словами мужа.

Бернал видел изящную шею, точеную женственную фигуру без корсета, покатое бархатное плечо. Ничего лишнего, но в тоже время столько в его жене было чувственности, увидел её зубы, полные губки, раскрасневшиеся щеки, белокурые целомудренно и в то же время женственно собранные волосы. Граф посмотрел на Генри, потом на сына, зажмурил глаза.

- Пап, будешь магов бить, я помогу.

- Мальчики, нам пора! Генри, какую накидку мне надеть?

- Надо было меховую купить, мы так и не съездили в лавки, - Бернар чувствовал себя идиотом.

Он до сих пор не сделал ни одного стоящего подарка жене, думая только о её теле.

Генри вынес накидку с капюшоном мне и Софи, помог надеть. В карете мы за минут сорок добрались до дворца. Мы с Софи и Генри сидели напротив мужчин Говарди.

Бернар всю дорогу бросал на меня вдумчивые и обеспокоенные взгляды, я уже не выдержала взяла его за руку, наклонилась:

- Граф Говарди….

Он сжал мои руки в ответ, рвано выдохнув, наклоня голову вбок.

- Не сомневайся во мне никогда, я твоя жена, Бернар, я Говарди.

Он поднял мои ладони к лицу, поцеловал их.

Передо мной предстала огромная резиденция короля. Как в сказке про Золушку, нас встретили лакеи, подавали руки, помогая выйти из кареты. Впереди шли пары, я обратила внимание на высокомерный и принижающий лакея взгляд одной женщины.

Мужчина сконфузился, а я улыбнулась ему и сказала, да специально так, чтобы эта выскочка услышала. Лакей – это прежде мужчина, отец, муж и так далее, а потом уже статус в обществе прилагается:

- Хорошего вам вечера!

Он сначала растерялся, потом поклонился:

- Спасибо! И вам хорошего вечера, графиня.

Мой муж знаменит, его знают все. Я не хотела быть скованной, на всю нашу семью хватало напряженного графа, Бернара.

- Милый, Софи ложится спать в девять, думаю, нам часа хватит здесь?

Он так на меня посмотрел, будто я ему сейчас подарила мир.

Я не юная девочка, кое-что умею видеть, выглядывая из-за собственного носа, да.

Бернар подал мне локоть, я положила руку мужу на предплечье. Софи держала папу за вторую руку, Фред шел с моей стороны со свободного бока, замыкал – Генри.

Зал дворца гудел, как растревоженный улей, переливался золотом канделябров, звоном хрусталя и