Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы - Лина Деева

— Откуда могла взяться эта собака? — Меня до сих пор пробирала дрожь от осознания, чего я чудом сумела избежать. — Вокруг много деревень, — пожал плечами мой спутник. — Наверняка сорвалась с привязи, сожрала какую-то дрянь — и пожалуйста. — Да, — пробормотала я. — Наверное, так и было. Несколько шагов мы прошли в тишине, а затем незнакомец нехотя прервал молчание. — Вы молодец. Не растерялись. У меня вырвался нервный смешок. — Благодарю. Вы тоже. Снова возникла пауза, и снова провисавшую нить диалога поддержал мой спутник. — Я, кажется, до сих пор не представился. — После столь драматичного происшествия совесть не позволила ему хранить инкогнито дальше. — Герман Стрельников, член Корпуса горных инженеров. Геолог? Известие немного отвлекло меня от переживаний случившегося. Неужели он здесь за тем же, что и я? Как бы то ни было, этикет предполагал прежде всего представиться в ответ. — Анна Стародубцева. — Хотя голос до сих пор подрагивал, я постаралась произнести это с толикой чопорности. Но вот чего не ожидала, так это того, что Стрельников вдруг переменится в лице. — Стародубцева? — повторил он. — Вы, случайно, не родственница Никите Гавриловичу Стародубцеву? — Я его дочь. — Скрывать это смысла не было: всё равно выяснилось бы. И вжух! Как молния застегнулась, вернув на лицо Стрельникова непроницаемое выражение. — Рад знакомству, — только и проронил он вежливо-пустую фразу. Однако если считал, что отделался от меня, то напрасно. Лёд тронулся, и я намеревалась это использовать. — Простите, Герман… — Я многозначительно замолчала, вынуждая собеседника отозваться: — Сергеевич. — Герман Сергеевич, — повторила я. — Вы ведь едете к папА? По какому-то делу? Надеюсь, не секретному? — Не секретному. — Похоже, Стрельников всерьёз жалел, что затеял этот разговор. — Однако ужасно скучному для молодой барышни. — И всё же я с удовольствием послушала бы. — Я попыталась придать лицу выражение мордашки кота из «Шрека». — Чтобы отвлечься от ужасного происшествия, от которого вы столь мужественно меня спасли. Стрельников поморщился (скромничал? Считал, что я переборщила с комплиментом? Сожалел, что спас?) и резковато ответил: — Насколько могу судить, вы уже отвлеклись. Потому прошу извинить: надо помочь Трифону с коляской. И не самым вежливым образом оставив меня у дороги, он широким шагом направился к экипажу. Извозчик уже возился с колесом, пытаясь поставить его на место, и появление помощника было очень кстати. «Решил продолжить игру в партизана, — с многообещающим прищуром подумала я ему вслед. — Ничего, до Лозовки нам ещё ехать и ехать. Поговорим». Лишь бы только коляска больше в ямы не попадала. Я бросила короткий взгляд на берёзовую рощицу и машинально обхватила себя за плечи. Если бы у Стрельникова не было пистолета… «Кстати, отличный повод затеять новый разговор. — Я вновь попыталась увести мысли на что-то бессердечно-практичное. — Пожалуй, с него и начну». — Барышня! — С колесом наконец было покончено, и извозчик (как выяснилось, Трифон), отерев пот со лба, обернулся ко мне. — Готово всё! Седайте! «Ну седать, так седать, — усмехнулась я про себя. — Не седеть же. Хотя после этой собаки вообще легко». Тряхнула головой: ну сколько можно об этом думать? — и направилась к коляске. Едем дальше.

***

— Герман Сергеевич, вы позволите вопрос? Стрельников покосился на меня так, что у прежней Анечки гарантированно пропала охота вести разговоры. Я же ответила ему прозрачным взглядом распахнутых глаз, вынудив отозваться: — Да, разумеется. — Скажите, вы из военных? Мне казалось, это очевидная логическая цепочка: оружие + меткость = армия. Тем более в этом времени, где мужчины, по моему впечатлению, служили буквально через одного. И почему Стрельников вдруг решил обдать меня холодом отрывистого: — Нет, — было вообще непонятно. — Простите. Я постаралась, чтобы извинение прозвучало искренне и не прогадала. Стрельниковская совесть вновь куснула хозяина, и тот без желания ответил: — Не стоит извиняться. Понимаю, чем продиктован ваш вопрос, и ответ на него: я всего лишь ответственно подхожу к любому путешествию. Я склонила голову, принимая объяснение. И мягко продолжила: — Герман Сергеевич, может быть, всё же расскажете, зачем вы едете в Лозовку? Поверьте, с моей стороны это не праздное любопытство. Стрельников вопросительно приподнял бровь, и я, поколебавшись несколько мгновений, решила открыть эту карту. — Возможно, вы не знаете, но папА очень плох. Я потому и тороплюсь к нему из Москвы… невзирая ни на что. И если ваше дело не жизненно важное, может быть, стоило бы отложить… — Оно важно, — перебил Стрельников. — И я рассчитываю поговорить о нём с Никитой Гавриловичем, несмотря на любые недомогания. Уверен, он тоже проникнется значимостью моего предложения. Однако обсуждать это с кем бы то ни было ещё, я не готов. Прошу меня извинить. «Вот же развёл таинственность! — недовольно подумала я. — Ладно, всё равно узнаю. У меня на Лозовку свои планы, и чьи бы интересы они ни ущемляли, этим людям придётся подвинуться».

Стрельников сошёл в самом начале деревни, чем порядком меня удивил. — Думаю, будет не очень прилично объявиться в усадьбе вместе с вами, — сдержанно пояснил он в ответ на мой недоумённый вопрос. — Я бы даже сказал, что было бы разумным не афишировать наше с вами знакомство. Ради вашей же репутации. Ах, знал бы он, что я собиралась сделать с этой самой репутацией! Впрочем, подобную заботу следовало принять с благодарностью — тем более что она была достаточно неожиданной. Потому я искренне выразила свои чувства, получила на них суховатое: «Совершенно не о чем благодарить», — и распрощалась со Стрельниковым (как подозревала, ненадолго). Получивший первые пятьдесят копеек и оттого довольный донельзя Трифон повёз меня дальше, а куда свернул оставленный нами пассажир, я заметить не успела.

Лозовка была достаточно большой деревней — в ней даже стояла деревянная церковь, сияя сусальным золотом купола. Чужая память подсказывала, что позолота — дело недавнее, и что оплатил её Анечкин папА после безвременной кончины первой супруги. За это он, и без того слывший «добрым барином», снискал глубокое уважение деревенского люда, которое не смогла подпортить даже заметная скаредность новой «барыни». Да, Элен была прижимиста, как и полагалось купеческой дочери. Пожертвованиями не