Цена перемен - Юлия Арниева

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь… велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть…

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует…

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую… — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало