Астарион - Урсула Вернон

Кровь, как успели заметить всевозможные поэты и убийцы, ведет себя совсем не так, как вода. Она гуще, разумеется, и течет далеко не так плавно. Капли дождя, падая в нее, оставляют крошечные воронки, которые на мгновение задерживаются на поверхности, прежде чем раствориться.

На мокрой брусчатке кровь растекается лужей, края которой размываются, смешиваясь с дождем. Если на ее пути попадется какое-нибудь препятствие — в данном случае сломанный ящик, рукав винного цвета и нечто, подозрительно напоминающее половину старой репы, — кровь впитается в них, заставив дерево почернеть, ткань — стать еще более багровой, а репу — приобрести весьма привлекательный розовый оттенок.

Астарион Анкунин находился в идеальном положении, чтобы наблюдать за всем этим, поскольку лежал в переулке, а его правый глаз находился дюймах в шести от упомянутой репы. К тому же это была его собственная кровь.

Хороший оттенок розового, отстраненно подумал он. Конечно, не стоит шить из него весь наряд, но для яркого акцента — просто великолепно. Может, сделать его скрытым цветом на рукавах с разрезами? В целом черная ткань, и только проблески цвета при движении… нет, розового все равно будет многовато. Тогда, возможно, вышивка на жилете? Серебро на черном фоне, и то тут, то там — легкий след розового, ровно столько, чтобы придать чуточку тепла… да, это может сработать. Надо бы это записать.

Астарион попытался дотянуться до узкого письменного прибора на поясе. Его правая рука сдвинулась примерно на полдюйма, а затем внутри что-то заскрежетало, кость терлась об острые обломки кости, и боль, подобной которой он никогда прежде не испытывал, пронзила его тошнотворным разрядом.

Он завопил. Точнее, попытался.

Горло уверяло, что он кричит, но уши улавливали лишь жалкое скуление, словно у подыхающей в подворотне собаки.

Боль умеет прочищать мозги. А, точно, с поразительной ясностью подумал Астарион. Меня же избили до полусмерти. Вот почему я здесь лежу.

Должно быть, под конец экзекуции он получил удар по голове, раз все было как в тумане. Он не мог сказать наверняка, потому что теперь, когда боль в сломанной руке слегка отступила, за его внимание начали бороться другие источники. Поясница превратилась в сплошной комок агонии, а левое колено пульсировало искрящейся, почти шипучей болью, словно кто-то лил шампанское на оголенный нерв, а затем бил по нему молотком.

А еще он был почти уверен, что ему зарядили по яйцам.

Точно. Теперь припоминаю.

После паршивого дня в кресле магистрата он зашел выпить в таверну «Шлем и Плащ». Главным делом были трое охотников, привлеченных за браконьерство в дворянском поместье. Дело было проще некуда. Браконьеры открыто во всем признались, заявив, что оленей полно, а благородные господа ими все равно не пользуются, так кому от этого вред? Их защитница сначала отчаянно пыталась их заткнуть, потом попробовала доказать, что они рассуждают абстрактно, и, в конце концов, просто села, обхватив голову руками и в отчаянии опустив плечи.

Наказанием за браконьерство была смерть. А именно — через повешение.

Семьи обвиняемых толпились в зале суда, с каменными и бесстрастными лицами ожидая приговора. Астарион знал закон от и до, знал, что они виновны, но иногда нужно было приправлять правосудие милосердием, иначе можно было заработать репутацию человека, слепо следующего букве закона. Тогда люди переставали пытаться тебя подкупить, а кому это нужно? Он сделал все, что мог. Вынес решение, что, поскольку это их первое преступление, трое браконьеров проведут год в тюрьме, избежав казни.

Это же мягкий приговор! Мягкий! А чего они от меня хотели? Погладить их по головке и сказать: «Молодцы, вот вам медяк, идите купите леденцов»?

Мужчины молча посмотрели на него, а затем гуськом вышли из зала суда, оставив Астариона наедине с приставами и готовой расплакаться адвокатессой.

Он подошел и положил руку ей на плечо. Она испуганно подняла глаза и спросила:

— Ваша честь?

— Идемте, моя дорогая, — сказал он. — Давайте выпьем.

Астарион не собирался ее соблазнять. Переспать с защитой было чудовищным нарушением этики, и хотя его самого это, возможно, не остановило бы, ее бы отпугнуло наверняка. Поэтому он отвел ее в «Шлем и Плащ», заведение в высшей степени респектабельное, и позволил ей излить свои горести, которые оказались в высшей степени скучными. Это был далеко не идеальный способ провести вечер, но зато это была инвестиция в будущее. Всегда полезно иметь юристов, которым ты нравишься. При наличии достаточного времени и бережного ухода они, словно гусеницы, превращались в прекрасных бабочек, которые были у тебя в долгу.

Спустя несколько часов он оставил ее там и неспешно направился домой с добродетельным чувством человека, выполнившего тяжелую работу настолько хорошо, насколько это вообще было возможно. А потом он увидел тех людей.

Очевидно, что это были головорезы, облаченные в разномастную броню уличных забияк. Из тех, что появлялись в его суде еще мальчишками за карманные кражи, а потом возвращались уже взрослыми мужиками по обвинению в том, что забили кого-то до смерти в подворотне. На углу улицы стояла небольшая кучка таких типов, и у них был скучающий, но выжидательный вид людей, которые чего-то ждут.

Разумеется, во Вратах Балдура была уйма уличной шпаны, и это могло ничего не значить, но Астарион на всякий случай перешел на другую сторону улицы. Молодые магистраты не доживали до статуса старых магистратов, будучи идиотами. Когда он оглянулся, один из них перешел улицу и вразвалочку двинулся в его сторону.

Астарион остановился и сделал вид, что разглядывает что-то в витрине. Головорез тоже остановился, по-видимому, завороженный фактурой каменной стены прямо перед собой. Когда Астарион снова пошел, тот последовал за ним.

Дело дрянь.

Он ускорил шаг. Заглянув через плечо, он увидел, что к преследователю присоединился еще один. Он свернул за угол, и там оказался третий; к этому моменту стало предельно ясно, что за ним следят.

Астарион резко свернул и юркнул в ближайший переулок в надежде скрыться. На мгновение ему почти показалось, что он от них оторвался, но затем на дальнем конце