Безымянный. За гранью прошлого - Елена Архипова

Села на землю, прислонилась спиной к дереву, потерла ушибленное колено рукой и разрыдалась. Впервые за все эти месяцы — по-настоящему, навзрыд, как ребенок.

— Ну почему? — всхлипывала она в пустоту. — Почему у меня все вот так — через одно место? Зачем я вообще пошла в этот чёртов лес? Почему не проверила телефон?

Ответа не было. Стало совсем темно и холодно. Анна поежилась, кутаясь в тонкую курточку, которой явно было недостаточно для ночи в лесу, подложила под попу свой рюкзак, подтянула колени ближе к груди, обхватила их руками и уткнулась в них лицом.

Сил не осталось совсем. Вот сейчас она посидит, отдохнет и пойдет дальше…

Она не знала, что в этот самый момент ее уже ищут. Что Степановна, зайдя узнать, вернулась ли Анна из леса, обнаружила пустой дом с остывшей печью.

Не знала, что подняли на уши всю деревню, и что по единственному в деревне спутниковому телефону связались с МЧС.

Как не знала и того, что сейчас один человек, живущий в глухом лесу отшельником, получает по рации сообщение с просьбой помочь в её поиске.

Макар Громов проснулся за час до рассвета. Ему не надо было смотреть на часы, чтобы знать это.

Просто открыл глаза, полежал в тишине и понял, что больше не уснёт. Так было всегда.

Он лежал на спине, глядя в потемневший от времени потолок, и медленно считал до ста. Старый армейский трюк, чтобы успокоить сердце, которое колотилось сейчас как сумасшедшее.

Сосны за окном стояли неподвижно, не было ни ветерка, только где-то вдалеке ухнула сова, да половица под кроватью жалобно скрипнула от его движения.

Макар сел, свесил ноги на пол и, окончательно просыпаясь, потёр лицо ладонями. Шрам на левом виске пульсировал глухой, ноющей болью — верная примета к перемене погоды.

Он знал эту боль. Она была, как старый враг, который напоминает о себе каждый раз, когда небо собирается плакать.

— Доброе утро, — хрипло сказал он пустому дому и усмехнулся собственной глупости.

За окном серело. Лес просыпался медленно, неохотно, как старый пёс, который не хочет вставать с подстилки.

Но лес хотя бы просыпался, в отличии от его памяти. Точнее той её части, что была до ранения.

Макар натянул штаны, футболку, которая с какого-то перепуга стала вдруг жать в плечах, накинул старую дедовскую фуфайку и вышел на крыльцо. Воздух стоял холодный и чистый, пахло хвоей и сырой землёй.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул через рот медленно, словно выпуская дым от сигареты.

Это был его ритуал. Стал, когда бросил курить.

Его дом стоял в самой чаще, куда даже местные старались не соваться, и за это деревенские называли его отшельником.

Сам себя он называл Безымянным.

Нет, понятно, что и имя, и фамилия, и даже звание у него имелись. Но наш мозг порой выкидывает с нами странные вещи, блокируя какие-то детали или не давая нам упасть в кошмар — кто знает, как оно на самом деле.

Ещё деревенские говорили, что он дикий, злой и нелюдимый, и лучше обходить его стороной. Макар знал, что о нем так говорят. И это его устраивало — пусть говорят, лишь бы не лезли в душу.

Он взял топор, подошёл к поленнице, выбрал чурбак потолще, ухватил поудобнее топор и замахнулся, опустив с силой его на чурбак.

Удары получались тяжёлыми и чётко выверенными. Стук топора, треск щепы, тихий мат сквозь зубы, когда чурбак не удавалось расколоть с первого раза.

Монотонная работа успокаивала. Когда мышцы горели, когда пот заливал глаза, тогда голова становилась пустой и ясной, как у младенца. Тогда и можно было возвращаться в дом.

Сложил в поленицу дрова, захватил несколько сухих поленьев и пошагал в дом.

Растопил печь, поставил на один чугунный круг чайник, на второй тяжелую чугунную же сковороду. Достал хлеб, кусок сала, яйца, лук. Нехитрый сытный завтрак.

Сало ему приносил Иваныч. Макар не любил, когда ему навязывались, но отказываться от еды в глуши было глупо. Иваныч знал это и всегда оставлял пакет, вешая тот на калитку, даже не заходя во двор.

— Я не собака, чтобы мне кидали кости, — буркнул Макар деду однажды, но пакет всё равно забрал.

Иваныч тогда одобрительно покивал, ухмыльнулся в прокуренные усы и ушел.

Макар жил так уже пять лет. С тех пор, как вернулся из последней командировки, где оставил не только глаз, но и часть себя.

Дом достался от родного деда по матери, тот был лесником и тоже был нелюдим. После смерти жены жил один, пока не умер в своей постели тихо и незаметно, как и хотел.

Макар приехал сюда с одним рюкзаком, рацией, которую всучили ему МЧС-ники, наградным пистолетом и желанием никого не видеть.

В Сибирской глуши никто не задавал ему лишних вопросов, никто не смотрел на его бельмо с жалостью или брезгливостью, никто не говорил: “Ты герой, Макар”, “Главное, ты жив”.

Героем он себя не чувствовал, как и не считал, что жив — это его главная удача. Скорее уж, наказание…

Завтракал, впрочем, как и жил, Громов в тишине — громкие звуки радио или тем более телевизора раздражали, резали по шраму, отдавали в затянутый бельмом глаз.

Он сидел за столом, жевал хлеб, глядя в стену, и думал о том, что сегодня надо проверить ловушки на зайцев, сходить за водой и починить крышу в сарае — текла в углу.

Его обычный день.

Обычная рутина.

Это спасало.

К вечеру небо стало затягивать пока ещё не грозовыми, но тучами, задул ветер.

Макар вышел на крыльцо, прищурился — бельмо не пропускало свет, но здоровый глаз видел всё: как гнутся сосны, как тучи ползут с запада, тяжелые, тёмные, как вата, пропитанная чернилами.

— Буря будет, — сказал он себе. — Сильная.

Он занёс ещё дров в дом, закрыл ставни, проверил заряд на рации.

В такие дни Макар особенно остро чувствовал своё одиночество, хотя привык к нему, как привыкают к хронической боли. Она есть, она ноет, но ты с ней живешь.

Спать лёг рано, не раздеваясь, на случай если ночью придется выбегать. Закинул руки за голову, закрыл глаз и стал слушать ветер, который завывал в трубе, как раненый зверь. Глаз под бельмом саднил — верный признак того, что сон будет тяжелый и опять про войну.

И он пришёл. И опять реалистичный и живой. И опять на