Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

Сербан так и стоял, прижав ладонь к лицу и мысленно прощаясь со своей гвардейской карьерой, а вот Иван Долгоруков окончательно потерял покой. Парень побелел как саван, в его глазах полыхало глубокое беспокойство за её шею. Он резко рванулся вперёд и принялся грубо расталкивать плечами кучкующихся вокруг стола хмельных парней и офицеров, силясь пробиться к поющей на столе Марии и закрыть её от сальных казарменных взглядов.

Рита на этом безумном рок-концерте останавливаться вовсе не собиралась. Алкогольный кураж вперемешку с воспоминаниями прошлой жизни окончательно выжег в ней остатки фрейлинского этикета. Одним точным, хлёстким движением носка замшевого ботфорта она лихо подкинула пустую серебряную чарку прямо со стола перехватила её на лету и громогласно потребовала у онемевшего лакея:

— Наливай ещё! Преображенцы, не спать!

Тут уж Иван окончательно потерял покой. Парень в один широкий прыжок сам взлетел на дубовый стол, сминая ногами оловянную посуду. Мертвенно-бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, он упрямо заступил ей дорогу, силясь загородить Марию от хмельной толпы. Рита лишь весело рассмеялась ему в лицо. Шагнув вплотную к нему, она дразняще медленно провела кончиком указательного пальца по его расшитой серебром груди.

— Ну же, Ваня... Не будь таким скучным!

Кондрат испуганно плеснул ей сивухи до самого края. Рита перехватила кубок, лихо запрокинула голову и залпом выпила шестую чарку, даже не поморщившись от обжигающего яда, а затем звучно потребовала у залы:

— Повторяй за мной, кто гвардеец!

Офицеры дружно жахнули кубки, и прямо во время этого залпа на лавку бессильно повалился ещё один преображенский паренёк, окончательно заснув под оглушительный гогот выживших. Рита же, упиваясь своим триумфом, одним широким жестом задиристо задрала подол тёмной юбки-модест до самых замшевых голенищ, полностью освобождая ноги в пажеских кюлотах Антиоха, и запела теперь уже на чистом русском языке, отбивая каблуком ритм по дубовым доскам. Из её горла полетел хлёсткий, зловещий мотив «Короля и Шута»:

— За столом сидели мужики и ели… — пела Рита, пританцовывая прямо вокруг онемевшего Ивана. — хозяин весел был, о жене своей всё время говорил!

Она по-свойски ухватила фаворита за обшлага мундира и силой закружила его вокруг себя в рваном танце. Иван не сопротивлялся — его гвардейская выправка рухнула, он держал её за талию, бледнея и задыхаясь от этого дикого плотского безумия.

— Ели мясо мужики, пивом запивали! — грохотал её голос, перекрывая звон посуды. Хмельные гвардейцы поймали этот раж моментально. Солдаты и пажи, улюлюкая, принялись дружно подстукивать ей в лад кубками по столу, а барабанщик у дверей поймал этот прыгающий ритм. Великий князь подпрыгивал на лавке от восторга, колотя ладонями по столу.

Рита топнула сапогом, окончательно срываясь в хмельное безумство. Перед глазами всё плыло сизым туманом, стены избы опасно покачивались, а в голове шумело так, словно туда залили расплавленный свинец. Тело нежной княжны, в котором буянила Рита уже едва держало удар, но кураж упрямо гнал вперёд.

— «Я узнал недавно: все вы, как ни странно… — Она выкрикивала куплеты прямо в лицо пунцовому Долгорукову. — С моей бабою встречались втайне от меня…»

Офицеры в экстазе подхватили припев, избу сотрясал оглушительный рёв. И откуда только в них взялся такой живой интерес к песне, чтобы так лихо зазвучали её слова в веке Галантном. Рита, уже едва соображая, где верх, где низ, задыхаясь и шатаясь на скользком дереве, допевала последний, самый зловещий куплет:

— «… Но скажите: правда вкусная она?!»

Сербан, зорко следивший за каждым её шагом из угла у печи, здраво рассудил, что это край. Понимая, что Машка сейчас просто рухнет со стола без чувств, брат коршуном бросился вперёд. Он рванулся к самому краю дубовых досок, крепко перехватил сестру за талию и одним мощным движением грубо сдёрнул её со стола на землю, прекращая это безумие.

Рита, оказавшись на ногах, едва удержалась в его объятиях, так как её знатно шатало, сознание мутилось, а похмельные угли больше не спасали от дикого опьянения. Она была пьяна безусловно в лоскуты. Рита сгребла Сербана за воротник кафтана и пьяно рассмеялась, выкрикивая на всю избу.

— По чарке... По чарке наливай, поручик!

Шпоры Сербана отчётливо звякнули, когда он удержал её падающее тело. Иван Долгоруков так и остался стоять на столе посреди разбитых тарелок, глядя на неё сверху вниз с каким-то безумным отчаянием.

Рита почти не могла отличить где она, а где это нежное тело княжны, став единым шатающимся и почти не мыслящим организмом. И ей это нравилось без меры, она впервые за все эти месяцы чувствовала себя свободной и настоящей. Она, возможно, пожалеет об этом завтра, но сегодня ей хотелось почувствовать себя не запертой в строгом и суровом XVIII веке, а будто она вернулась обратно, домой, где ей не надо было настолько рьяно следить за своими словами, где она могла делать то, чего хотела, и спать с кем хотела.

Маргарита снова рассмеялась громким совершенно неподобающем её положению хохотом Сербану прямо в лицо, крепче сгребая пальцами сукно его кафтана, а затем громко и сочно чмокнула брата в небритую щеку.

— У меня такой... такой классный брат! По чарке... По чарке наливай, братец!

Сербан от её хмельного поцелуя лишь растерянно моргнул, перехватил сестру поудобнее под мышки, силясь удержать её обмякшее тело от падения на грязный пол, и строго, без всякого задора скомандовал:

— Ну всё, Машка, отпелась. Пошли в избу. Живо. Пока ты тут окончательно столы не побила.

— Нет! — упрямо выкрикнула Рита, пытаясь вырвать запястья из его мёртвой гвардейской хватки и безуспешно пытаясь снова вскинуть подбородок. — Пусти, Сербан! Я ещё не всех... не всех тут уделала! Козловский, где твоя чарка?! Наливай!

Брат лишь недовольно крякнул, багровея лицом от стыда за её бесстыдный пажеский наряд и лихое поведение с незнакомыми дикими песнями, и со злым отчаянием зашептал ей на ухо:

— Машка, уймись, дура шальная! Ты же потом вовек перед Сенатом не отмоешься от сего позора! Иди, коли ноги ещё держат!

Иван Долгоруков что-то грубое бросил через плечо, осаживая пьяного гвардейца и вновь вернул взгляд к Рите. Желваки на его бледных щеках ходили ходуном, а кадык судорожно дёрнулся на шее. Мгновение и он уже подле Сербана возвышается над широко улыбающейся Ритой:

— Мария Дмитриевна... Заклинаю вас, — взволнованным, звенящим шёпотом проговорил Иван. — Извольте идти отдыхать. Послушайте брата.

Рита лишь пьяно отмахнулась от его тирады, перед глазами окончательно потерялись всякие ориентиры, стены и лица закружились в