Черные легенды - Наталья Волочаевская

– А теперь, – хмыкнул Влад, – мне бы очень хотелось узнать и твою несомненную тайну. Ты обязан ее рассказать. Так ведь, дядюшка?

Он подмигнул.

Она – Ника. Ее память бельчачьи проворна, оттого, этой скорой весной – в ней играют зеленые травы, точно в ведьминском старом котле. Ника ждет на крыльце. Грузный дом ее – мрачный, искусанный мхом и лишайником, – бело вздыхает трубой. Ника топит тяжелую печь. Ника держит ведро. Ее руки румяны. Ника смотрит с крыльца, а потом говорит:

– Владуц, миленький братик! А кого ты привел?

И глаза ее темно блестят.

– Мать сюда позови, – буркнул Влад, – у меня к ней большой разговор.

Стоит помнить, что хрупкой и острой весной все дорожные вести горьки, а особо – цыганские вести. Оттого дом с порога казался таким неуютным, и Женевра смотрела так твердо.

– С чем пожаловал? – мрачно спросила она. – Что ты хочешь от Влада?

Раду знал ее. Заячьей этой весной вспоминается разное. Как, например, Поенарь. Эта гиблая крепость. Брат прятался в ней той лихой, опрокинутой осенью, когда должно скорей отступать, чем сражаться, а во рту – привкус сабельной крови. Брат был недалек. В своей медной гордыне он глупо решился на бунт. Обозленный султан выслал войско. Точно буря, оно надвигалось на Дакию. Раду был с ним, как истинный князь по железному праву султана.

Говорят, в поражении брата был явно виновен тот меч, с хищной, волчьей ухваткой. Меч предал его, а потом и бояре. Их малые души – осина, сухое, неверное дерево. Брат знал, но не мог, по несчастью, исправить. И вот – оставалась одна Поенарь, точно кость, оголенная крепость. Турки били из пушек. Ворота сдались. Как змей – Поенарь, древний, гладкий и сытый.

…Ее звали красно – Женевра, и звонкий, пустой Поенарь отражал это имя. В высокий полуденный час, когда темно открылись ворота, Женевра была здесь одна.

– Ну и где же мой брат? – Раду был недоволен. – Он снова бежал?

Поенарь – черноводье. И воды его – как петля.

– Да, – сказала Женевра. – По тайному ходу. Пойдем покажу.

Она пахла укропом. В старой, ветхой, больной, обесцвеченной ветрами башне, куда (Поенарь, его каменный холод!) Раду шел вслед за ней, она вдруг засмеялась.

И Раду спросил, отчего.

– Ты подобен ножу, – отвечала Женевра, – такой же озлобленно-острый. Позволь затупить твой клинок.

…Ее руки – как сеть, ее голод соленый и жадный. Про таких говорят: «Между ног у них хворост, стоит бросить огня, чтобы все занялось».

Поенарь, ты – лоза виноградная…

Щедрость осенних садов.

Эта осень живет на бегу. Желто, срезанно валятся листья, зима марширует с востока, трубит в белый, сипнущий горн. Раду знал: что упустишь, не выловишь неводом. Все же – решил упустить.

Поенарь, его тлеющий вечер…

Тайный ход был опознан. Один неприметный слуга отошел помочиться и зорко заметил в стене искаженную малую щель. Приналег. Щель разъехалась. Там был слепой черный лаз, уводящий куда-то под землю. Брат ушел этим лазом. Со всеми своими людьми.

И довольно давно.

– Раду-бей, – виноватились турки, – мы не смели отвлечь вас! Ведь вы были так заняты с этой ягодной, нежной хатун. Вы могли бы на нас рассердиться.

Глупцы. Впрочем, и он не умней.

А Женевра исчезла. В капризную желтую ночь, когда месяц так слепит над крышей, а звезды часты. Убежала в окно, словно кошка. Ее тень с черным ведьминским пышным хвостом наблюдали сквозь сон часовые. Один из них клялся, что вовсе не спал, просто был заморочен, да так и стоял до утра. Раду верилось: сам он, тем злым, припозднившимся утром – проснулся с трудом. И не помнил, что снилось. На ложе, пропахшем укропом…

Один. Без Женевры.

– Я жду, – повторила она. – Что ты хочешь от сына?

Когда сложно соврать, стоит высказать правду. То знают цыгане.

– Он колдун. Мне нужна его помощь. Я решил попросить, Влад решил согласиться.

Весенним, отчаянным днем.

Влад был прямодушен, как меч:

– Мать, ему нужен мой обращенный джуклануш. Сей зверь будет биться с врагом. Этот враг обещает достойную битву. – И Влад облизнулся. Красный влажный язык пробежал по губе. – Я знаком с ним. Его зовут Ганс. Этот дерзостный Ганс мне никак не давался. Он, должно помнить, опасная, колкая тварь. И всегда получает искомое. Я взялся его извести. Мой отличнейший дядюшка знает, что следует делать.

Джуклануш был явлен. Он грузный, косматый, седеющий. Долгая светлая пасть прячет колья зубов. Он дичится, моргает. Глаза его мутные, желтые.

– Встань на колени! – велит ему Влад.

Тот сгибает послушные ноги.

– Ой, какая забавная зверушка! Он не кусается? Мам!

Она малая, тонкая. На ней рыжее платье, как должно весной, и гремящие юные бусы. Она держится Ники. Она любопытна, как ласточка.

Влад наблюдает за ней.

– Не боится. Уже хорошо. – Его зубы блеснули, рот сделался узким, как щель. – Мать, она нам нужна. Виорика. За этим мы здесь.

Нож слепит в его твердых руках.

А Женевра – чернеет.

– Не дам. Ты совсем обезумел? – сказала она. – Этот меч… Я все помню, что ты с ним содеял. И это сгубило отца. А сейчас ты желаешь сгубить и ее? Мою внучку?.. Не дам! – повторила она.

Цвет весны – белый с примесью синего. Птичья, злая поспешность ее так бесстрашна. Весной все пути нараспашку.

– Мать, – жестко ответствовал Влад, – мой отец был погублен не этим мечом, а содеянным им же самим. Вместе с Никой. На нем его острая смерть. Я всего лишь хочу, чтобы то, что так глупо содеяно, было не зря… Виорика. В ней самая суть. Оттого, что убить Ганса должен особый джуклануш: тот, что вскормлен на темной, гремучей крови – от ребенка, что дочь зачала от отца. И крови колдуна, что отцу называется сыном. Это сказано урмой. А урмы не врут.

О, железные силы весны!

Ее долгие цепи – из травы и неловких поступков.

Женевра смеялась. Смех ее был растущим, весенним.

– Стоит помнить, – сказала она, – что любые поступки имеют свою оборотную сторону. Так и Ника. Дитя двух отцов. – И она посмотрела на Раду. – Я не знаю, а кто же из них настоящий. Мои зелья молчат.

Влад схватился руками за волосы. Уши его покраснели.

– Ты желаешь рискнуть? – усмехнулась Женевра. – А что будет, когда ошибешься? Твои урмы тебе не сказали?

Влад волчье ощерился.

– Пусть! У меня есть охранное слово. И жабья слюнявая кость под рубашкой, – швырнул он в ответ. – Вся ошибка