Черные легенды - Наталья Волочаевская

Раду же, хоть носил в себе толику низменной крови цыгана (от бабки, что дед его взял по бесстыдству из табора), такожде был и князь. Вот, роскошие замка его не прельстило, и ласки несчетные урмы. Ведь женщин он, стоит сказать, получал в преизбытке.

Так он и ответил:

– Прекрасная! Очень хотел бы остаться, но все ж не могу. У меня есть супруга. Она меня ждет.

Урма хмыкнула. Зубы ее оголились и бело, собачье, сверкнули во рту.

– Айша? – бросила урма. – Мы с нею подруги, она согласится пождать.

И глаза ее сделались жадными, красными.

А Раду сказал:

– Нет, не Айша. Княгиня. Ее лебединое сердце тоскует. Верни меня к ней, превосходная урма.

Надо помнить: княгиня его (ее звали Мария) тогда пребывала в плену. Штефан, верно решив уязвить его, в тот несчастливый и пакостный год, в топкий месяц ноябрь, пришел в его скудную Дакию. Выбрав себе наилучшее время – железный султан вел неспешные войны с треклятыми Ак-Коюнлу, чьи сухие кочевья простирались в степи, – и истребовал войско у Раду. А Раду не смел отказать. Вот, той заблудшею осенью волчья страна его, серая Дакия, явно была без защиты. И Штефан, в лукавстве своем, это знал.

И пошел на Дымбовицу.

То было в колючий ноябрь. Когда индевелые дни так кратки, ну а ночи презрительно долги. В одну из укромных ночей Раду выехал прочь из Дымбовицы. С ним был его малый отряд. И поспешность свою он направил в окольные крепости – там, на Дунае. Где стоял гарнизон от султана. С намереньем выпросить тот гарнизон для подмоги…

Но не успел.

Потому к возвращенью застал он Дымбовицу взятой, Лайоту – на троне, а дочь и супругу – в плену. То была его плата за злую оплошность. Так платят князья…

Ныне же, оказавшись у урмы в чести, Раду тонко решился исправить оплошность. О том и сказал.

– Ах, – вздохнула чудесная урма, – ну что же поделать! Садись. Полетели.

И, сев на спину к Чаране, они мчались над замком. И сильная птица несла их обратно, в Молдову. К столице ее. Ночь сияла над ними, костлявой и острой луной.

А искомая эта столица, как помним, в ту ночь пребывала в глубокой осаде. Стремглав затворила ворота. Черно встали турки у стен. Мрачноликий султан на услужливом Вороне зло гарцевал у ворот. Сокровенно звенела роскошная сабля. Султан выжидал, когда голод сведет осажденных к покорности. Так было часто. Он знал.

В этой черствой ночи, набирающей силу. Под жадной, капризной луной.

Вот, нелепая птица Чарана вознеслась над Сучавой, ее скрытная тень оцарапала крыши. Костистая, темная птица. В той малой, предельной ночи ощущала она неуют, оттого беспокойно кричала. И Раду спросил:

– Как найдешь ты ее, превосходная урма, княгиню мою?

И тогда вобрала урма воздух своей чуткой правой ноздрей и истратила левой. А потом говорит:

– То легко. Ее запах соленый и светлый. Она пахнет слезами, княгиня твоя. Эта ночь пересолена ею.

Так сказала, и тяжкая птица Чарана враз ударила крыльями. Ветер вспахивал крыши, срывал крепко вросшие сны. Корни снов, сокровенные, белые, тонко брали начало в дыхании спящих. И один из них, малый, потерянный сон, был для Раду знакомым.

– Там княгиня моя, – говорил он, и урма кивнула. – В этом сне она так беззащитна. Я должен ее разбудить.

И они подлетели к окну. Только прянула птица, как будто ее обожгло. И не слушалась более урмы.

Был в ней гибельный страх, и спросил тогда Раду:

– Чего опасается птица?

Ответила урма:

– Нет хода нам в это окно. Потому как княгиня твоя под подушкой имеет святой образок, а на белой груди своей – крест. Полетели обратно, не должно тревожить ее.

Все же Раду сказал:

– Дай увидеться с нею. Жена она мне, и содеет по-моему.

Итак, поднесла его птица к окну. Спит княгиня, и тесно от снов в ее комнате.

Лег он тогда рядом с ней. И проснулась княгиня, и ровно сказала:

– Верно, сплю я. Не может такого случиться.

И тогда он ответил:

– Ну, раз это сон, то во сне совершается всякое. Помню, что левую грудь твою я обожал больше правой. На ней была темная родинка. Хочется видеть ее.

И стащила княгиня сорочку. Под ней – острый, точно царапина, крест. Говорит тогда Раду:

– Сними и его.

И ласкал ее женское стыдное место.

И решилась княгиня – сняла.

Тотчас сделалось черным окно. Заслонила его невозможная птица, и крылья ее были точно косматая буря.

Сказал тогда Раду:

– Пойдем. Унесет нас великая птица. Пока кто не видит.

И взял воровски ее за руку, эту княгиню.

Вздохнула она:

– Если все это сон, то как больно проснуться…

Но все же пошла вместе с Раду, как стоит жене – в послушанье.

И сели они на крылатую быструю птицу. И вихрем взвились над Сучавой.

Спросил тогда Раду:

– А что наша дочь? Нет ли ей здесь обид, притеснений? Брат мне говорил, что питает к ней Штефан сердечную склонность.

И княгиня ответила:

– Кто ж ее, птичку, обидит! Обычаем – взял ее Штефан на ложе, да тем и довольна она. Говорят, скоро свадьба.

– Бог в помощь!

Итак, подняла их великая птица Чарана, да такой высотой, что земля показалась с платок. Надо знать, что земля эта, горькая, черствая, столь досадила султану, что дал он себе невозвратное слово – предать ее множеству казней, и так, чтоб запомнилось. Все же случилось иначе, в ту полую ночь, когда сны ловят сетью.

…Он – Ганс. Говорят, он родился от тени нечистого, явно упавшей на крест. Говорят, от кривого, обратного взгляда его молоко киснет в крынках, а псы зачинают кричать. Говорят, что сам Штефан, владетельный князь, той размеренной ночью пришел на поклон к нему, этому Гансу.

Впрочем, точно не знает никто. Даже теплая урма.

– Смотри, – говорила она, – Ганс пошел поохотиться. Юркая дудка его вызывает из города крыс. Опаленные музыкой, крысы спешат. Их хвосты припадают к земле. Ганс ведет их на лагерь султанский.

Так сказала она.

Утлый Ганс нисходил со стены. Огневая веселая дудка его извлекала зеленые звуки. В красных, точно костер, башмаках он ступал по земле, словно цапля. Раду видел его. И сказал:

– Будь ты проклят, лукавый!

А более он ничего не сказал.

Говорят (но цыганские слухи имеют обратную силу), будто каменный, гордый султан, чье высокое войско кольцом обхватило Сучаву, был вынужден бросить осаду и