Черные легенды - Наталья Волочаевская
– Негоже государственным стрельцам от скоморохов ховаться! – Михаил Семеныч выставил бердыш и повел на толпу коня.
Стрельцы тоже взяли оружие на изготовку.
Люди веселились, кто-то валялся пьяным, а по его спине и голове ступали босые ноги. Путников оглушило нагромождение звуков, ведь каждый музыкант играл на свой манер.
– С дороги, сукины дети! – рычал десятник.
Панкратий шел за ним, так и не достав оружия. Следом, поводя по сторонам пиками, двигались Борис с Ваней. Толпа недовольно теснилась. Конюхов покрикивал на беснующихся. Лицо Лопухина оставалось непроницаемым, только билась жилка на виске.
От толпы отделился урод. Он повернул к Панкратию безносое лицо, искалеченное френчью[7], и заверещал:
– Отче пожаловал! Чтобы исполнить мессу во славу ночной царицы!
Он повалился наземь. Сухое, почти лишенное мяса тело забилось в дорожной пыли, рваный колпак с торчащими в стороны колокольчиками со звоном слетел с головы. Панкратий спрыгнул с коня. Крепко перехватил хохочущего шута поперек туловища и перебросил через седло. Окружающие вяло попытались отбить его, но наткнулись на пики.
Монах вскочил на круп жеребца.
– Погнали! – махнул он рукой.
Всадники располовинили толпу и вскоре оставили веселящихся позади.
По Москве-реке плыло тело. Нутряные газы раздули его, взлохмаченная кожа шевелилась в неспешном течении. Руки покойника раскинулись, словно на распятии. Он плыл лицом вниз, из раззявленного рта выдувались пузыри.
Иван при виде этого зрелища позеленел и мигом скрылся в кустах.
Черныш остановился и брезгливо фыркнул на переброшенную через седло живую ношу. Безносый уже отсмеялся и только громко икал. Монах погладил коня по морде:
– Ничего-ничего, сейчас тебя облегчу.
Он выволок скомороха из седла. Тот пополз прочь, сотрясаясь от икоты. Тяжелый сапог пинком перевернул его на спину, придавил к земле.
– Откуда знаешь, кто я?
Скоморох размазал по лицу слизь, текущую из двух алых борозд на месте носа.
– Не бей, отче! – завизжал он.
– Тогда говори!
Безносый закивал. Но только открыл рот, как ужас тенью накрыл уродливое лицо, словно все Люциферово полчище поднялось из вод реки.
– Нет-нет! – Он затрясся. Шутовские башмаки со ржавыми колокольцами выбивали чечетку в воздухе. Белая пена брызнула изо рта с редкими, широко расставленными зубами. Глаза закатились, оголив бельма.
Что-то мешало скомороху говорить. Внутренний голос монаха настаивал, что уродец может рассказать многое, но простыми словами ничего из него не вытянешь. Тут нужны непростые слова, и все естество Панкратия сопротивлялось тому, что нужно было сделать.
– Смотри, чтобы не убег, – сказал он Лопухину.
Сам отвернулся. Опанча упала на землю, следом последовала сермяжная рубаха. Панкратий остался в грубой верблюжьей одежке, что второй кожей облегала тело.
– Отче-отче, не можешь без меня! Мы с тобой едины, как Каин и Авель, – зашептало из-под власяницы.
– Заставь его говорить, бес! – рявкнул Отчитник.
Лопухин выпучился на Панкратия.
– Держи скомороха! – осадил его монах.
Стрелец задрожал, но хватки не ослабил.
Панкратий зашептал покаянный псалом. Одежка шевельнулась, из нее показалась голова черной змеи.
– …и от греха моего очисти мя…
Змея окружила скомороха, бьющегося в падучей, и зажмурившегося стрельца.
– …и лукавое перед тобою сотворих…
Антрацитовой смолой скользнула скомороху в рот.
– …и вся беззакония моя очисти…
Урод замер.
– …да сози́ждутся сте́ны Иерусали́мския…
Лопухин отпрянул и грохнулся задом на землю.
– Как хладом обжег! – прошептал он, глядя на свои ладони в рукавицах.
– …тогда́ возложа́т на олта́рь Твой тельцы́…
Скоморох резко сел прямо и уставился на Панкратия.
– Что ты хочешь знать, монах?
Он говорил уже не прежним шутовским голосом, низкий рычащий звук поднимался из чрева.
– Откуда ты знаешь, кто я?
– Черная мать чует Отчитника и того, кто прячется под власяницей! – пророкотал уродец.
– Кто она, эта черная мать?
– Она пришла из северных лесов. Люди потревожили ее…
Он снова задергался, как в падучей, замотал нечесаной головой.
– Хватай! – рявкнул Борису монах.
Тот подорвался, дрожа всем телом, придавил шута к земле. На помощь ему подоспел оклемавшийся Конюхов.
– Дальше!
– Она пришла вместе с мором и села в Белом городе, в усадьбе купца Фомичева. У черной матери язык длинный, на него она посадила купца со всем семейством и сожрала их, а вместо глаз у нее воловьи пузыри, кто посмотрит на них – разума лишится и сам ослепнет.
Скоморох вращал угольными глазами.
– Чего она хочет?
Безносое лицо исказилось, две силы внутри разрывали уродца.
– Отвечай!
С нечеловеческой мощью скоморох отшвырнул стрельцов и вцепился черными ногтями в собственное лицо, стал рвать кожу. Мятежный дух отказывался говорить что-то еще.
– Изыди, нечистый! – сказал Панкратий.
Урод осунулся и рухнул. Тело ввалилось внутрь, будто опустев. Оба перепуганных стрельца взирали на него.
Михаил Семеныч спал. Тяжелый винный дух висел над его головой. С усов сползали алые капли.
– Когда же он успел? – спросил Панкратий.
Он уже оделся, а останки скомороха они со стрельцами сбросили в воду.
– Видать, с балагана забрал, – пробасил Конюхов.
– Голова наш слаб до всякого дурмана, он ему жизнь покалечил… – вздохнул Лопухин, чье лицо было бледнее обычного, а губы дрожали, словно от холода.
Монах ослабил подпругу и расседлал коня. Бросил сумку, рядом завалился сам, укутавшись в опанчу.
– Тогда придется встать тут, пока этот, – он кивнул на храпящего десятника, – в себя не придет.
Низко над Москвой кружит кречет. Тихо в столице, только дым ползет над смердящими улицами. Непреодолимым пустующим бастионом стоит Кремль. Тайная башня склонилась над водой, как заснувший от меда пьянчуга, на нее с укором взирает сухопарая старуха – Беклемишевская башня. Нет привычной сутолоки на Китай-городе, молчат его торговые ряды, трусливое воронье кружит над скатами крыш. Видит кречет крыс, что в жилища честных мирян забираются. Не те это крысы, которые на четырех лапах и с хвостом бегают, а люди, падкие до чужого горя и богатства. Разбегаются крысы перед четырьмя всадниками, идущими к Белому городу. Скрипят под копытами деревянные мостовые.
Вот уже показались сосновые хоромы купца Фомичева. Терем его поднимается выше соседних домов, ставни на окнах резные, а на охлупе[8] петух медный полыхает в лучах рассвета.
Ворота к терему были отворены. Во дворе пустовало, только утварь была раскидана да следы побега виднелись повсюду. Панкратий разглядел оброненную икону в богатом окладе. Чей-то сапог наступил на нее, треснуло дерево, и святой лик иссекли тонкие, как паучьи лапы, трещины. Стало больно на сердце.
– Люди как люди, – прошептал лукавый. – Ради спасения живота забывают обо всем.
– Глядите, там кто-то есть, – указал Ваня вглубь двора.
И действительно, рядом с колодцем краснел суконный кафтан, перечеркнутый перевязью.
– Кажись, стрелец, – прошептал Борис.
– Он