Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

даже если бы они были просто знакомыми знакомых, ищущими место для ночлега. То дополнительное, что они могли предложить — их занятие, их предполагаемый талант — скорее тревожило, чем привлекало его. И всё же Муни был заинтригован. Я мог видеть это по нахмуренным бровям и дрожащим пальцам, когда он держал чашку с кофе, но он сомневался в своих собственных мотивах и, я думаю, ещё больше в мотивах своей жены. Потеря сына остро ощущалась и останется таковой на всю оставшуюся жизнь Муни. Он хотел поговорить с мальчиком и знал, что его жена тоже должна этого хотеть. Но он видел, что их желание делает их уязвимыми для бессовестных людей.

Он хотел, чтобы я и мой друг доктор Конвей присутствовали на ужине с этими женщинами и помогли ему составить мнение, свободное от соблазнов, которым он сам был подвержен. Его предположение, что Конвей и я сможем вынести здравую оценку, что у нас не может быть своих причин для встречи с женщинами, опьянёнными надеждой, не поразило меня тогда, хотя я часто думал об этом с тех пор. Мы не были достаточно близки, чтобы он действительно имел чёткое представление о наших личных качествах, и его предположение, что я смогу противостоять искушению, противоречит тому, что он должен был знать о моём недавнем опыте: смерти моих родителей. Я могу только предположить, что он доверял тому, что наше призвание делало нас подходящими для этой задачи. Разумеется, я согласился и пообещал, что обеспечу присутствие Конвея.

Несколько слов о Джоне Конвее. Он был моим ближайшим сверстником по возрасту в Уксфорде и некоторое время моим школьным товарищем, прежде чем мой отец забрал меня из местной школы для домашнего обучения. Мы были близкими друзьями в раннем детстве, но некая неприятность, опять же из-за моего отца, разлучила нас примерно в то время, когда я ушёл из школы. Я боялся, что мы расстались навсегда, и действительно, прошло несколько лет, прежде чем я снова заговорил с ним. Но когда наш контакт возобновился, наша детская дружба и лёгкость в общении восстановились почти сразу.

Как и мой отец, но в отличие от меня, он учился в колледже: сначала в Провиденсе, а затем в Бостоне, где закончил медицинское обучение. У него был аналитический ум и большая способность владеть своим вниманием. Это было ему необходимо из-за его огромной доброты. Нечасто признаётся, что практика медицины может противостоять человеческому инстинкту доброты. Врач, особенно хирург, должен уметь иногда взаимодействовать с пациентом как с объектом; он должен смотреть на пациента так, как часовщик смотрит на сломанные часы. Его не должны отвлекать сантименты или сострадание. Вонзить лезвие в плоть другого, даже во имя блага, — дело чудовищное, и тем более для такого человека, как мой друг Джон Конвей, который способен на глубокое сопереживание. Он мог делать и то, и другое, или либо то, либо другое, и переключаться между ними, когда нужно. Он был великим человеком. Человеком не своего времени, родившимся слишком поздно или, возможно, слишком рано, никогда не признанным так, как следовало бы, ушедшим слишком рано.

У Конвея тогда были свои проблемы, о которых я узнал лишь позднее, но он достаточно охотно согласился присоединиться ко мне на ужине у Муни. Итак, несколько недель спустя, холодным вечером, под первыми снежинками сезона, я прошёл через ворота поместья и по длинной подъездной аллее и был принят в жёлтое тепло дома.

Я страдал. Меня всё больше мучили ощущения и порывы, которые сильно смущали и тревожили меня. Моё тело горело от стыда и предвкушения, и я удивлялся, что никто из встречаемых мной людей не выглядел обеспокоенным или отвращённым. Я был особенно неспокоен при мысли о вечере в обществе молодых женщин. Можно ли мне доверять? Узнают ли они мой стыд и разоблачат меня? Нелепые идеи. Чего я, в конце концов, боялся? Даже тогда, я не думаю, что действительно верил, что вмешаюсь в кого-то, что действительно физически нападу на кого-то. Думаю, я съёживался от осуждения и беспокоился, нелепо, что моё лихорадочное присутствие каким-то образом осквернит или оттолкнёт моих спутников. Я чувствовал, что стою на краю безумия или непростительного греха.

Мне приходит в голову, пока я пишу это, что если мой инстинкт о том, что моя болезнь уже началась, был верен, то должно следовать, что я не мог ничего сделать, чтобы предотвратить то, что случилось со мной позже — что мои действия не были такими, как я всегда думал. Это тревожная мысль.

Тиллинхэст прервал письмо и перечитал абзац, который только что написал. Затем он зачеркнул его ручкой.

Конвей уже был там, когда я прибыл, и меня провели в гостиную в передней части дома, где он и Муни стояли перед камином. Гостиная имела окно, выходящее на подъездную аллею перед домом, и шторы ещё не были задёрнуты. Через окно я видел, как непрерывно падает снег.

Муни был, как всегда, приветлив, хотя я заметил некоторую хрупкость в его манере, которую я приписал обстоятельствам нашего визита. Женщины — два медиума — уже были в доме и оставались там несколько дней, но сеанс ещё не проводился. Он ждал нас.

Человек, открывший дверь, предложил мне бокал хереса, я принял его, а затем удалился, оставив нас одних. Муни сделал замечание о напитке. Оно было доброжелательным, что-то о принципах моего отца, но о сопутствующем отсутствии компромисса, и о искренней надежде Муни, что я смогу взять лучшее от отца в своё служение, но привнести и что-то от себя. Тогда я не мог принимать такие замечания за чистую монету, всегда обращая их на себя и удерживая их в своей плоти, как шипы. В этом я был похож на свою мать. После этого херес казался мне неприятным на вкус, и моё физическое недомогание усилилось. Мне было чрезмерно жарко, и мерцающий свет камина болел в голове. Я помню, что в тот вечер не раз фантазировал о том, чтобы выпрыгнуть в окно в ночь или раздеться и