Черные легенды - Наталья Волочаевская
Хруст валежника пробудил панический ужас. Он один в лесу и понятия не имеет, как отсюда выйти. Его ждут голодная смерть, волки и медведи. Державин не черкнет некролог, Маша Иртеньева не заплачет в атласную наволочку. А Петя? Петр, дорогой сердцу друг?
Из прошлого донесся остужающим морским бризом Петин голос:
«Ты запутался. Ты заблудился, мой друг».
Мысли о близнецах немного успокоили разбушевавшуюся фантазию. Приглядевшись, Овчаров различил собственные следы на мягком мху, они петляли и вели прочь с поляны. Минут через десять Афанасий Григорьевич вышел к брошенным покренившимся избам, которые при свете дня выглядели еще сиротливее. Значит, не так далеко завела его женщина ночью.
«Не было никакой женщины», – снова напомнил о себе голос разума. Конечно, не было. Просто от страху почудилось черт-те что. Овчаров кивнул здравым мыслям и даже вздохнул разочарованно.
Явились другие заботы. Мандрыкин. Грабители. Средство передвижения.
Карета без лошадей стояла покинутой, покосившись на бок. Овчаров нырнул в распахнутую дверцу, нашел сверток с остатками вчерашней трапезы. Жадно поглощая черствый хлеб, он закатал рукав. Лютые комары водятся в Тобольской губернии: шишки взбухли вдоль вен, ранки нарывали. Овчаров поскоблил ногтями кожу, вспомнил о судьбе Бобрышова и не стал себя жалеть. Сунул кусок хлеба в карман – для советника. Выудил саквояж. На траву полетели томик Канта, записи и черновики. В приступе нахлынувшей ярости Афанасий Григорьевич потоптался по бумагам. Чем помогут ему стихи?! Куда они его завлекли?!
Под подошвами смялись страницы оды на смерть императрицы. Черт дернул Овчарова взять их с собой в ссылку. На кой ляд?! Каторжникам на досуге читать?!
Обойдя карету, Афанасий Григорьевич двинулся к знакомой избе. С прогнившего крыльца почуял чужое присутствие.
«Там кто-то есть! Мандрыкин и есть, – ответил он сам себе. – Чай, не помер, быстро не помирают такие».
Взор зацепился за опрокинутый комод. За двуствольный пистолет с травлением на металлическом ложе. И переметнулся левее. Овчаров вздрогнул, стискивая кулаки.
У давно остывшего очага сидел, скрестив ноги, молодой человек лет двадцати пяти. Не татарин, но и с русским не схож. Волосы темные, черты утонченные, аристократические. Глаза огромные, голубые, с карими крапинками. Мужчина, невесть откуда взявшийся в пустом поселке, мог бы блистать в театрах, играя восточного принца. Заменить лишь холщовые штаны и дырявый местами казакин на шелковое платье.
Молодой человек смотрел на Овчарова пристально и беззлобно.
Афанасий Григорьевич онемел и обшаривал выпученными глазами горницу, словно ждал, что Мандрыкин материализуется из пустоты. Но конвоир исчез. В воздухе носились мошки, оседали на волосы и одежду Овчарова. Граница меж сном и явью опять затуманилась. Овчаров прислонился к стене и сполз на утрамбованную землю.
– Кто вы? – спросил он.
– Мое имя – Лес, – сказал незнакомец по-русски. В тот же миг осины за окнами зашумели, вторя ветру, таежный гнус запел и заклубился под стропилами. В избе запахло грибами, яблоками, рожью, всем сразу. – Вы попали в беду? – осведомился человек с удивительным именем.
Овчаров не мог отвести глаз от его лица, спокойного и неуловимо лукавого. Доселе Афанасий Григорьевич считал, что Иртеньевы, Мария и Петр, были самыми совершенными людьми, сотворенными природой. Но красота близнецов меркла рядом с этим темноволосым ангелом.
– Я в беде, – признался Овчаров. Торопясь, заикаясь, он пересказал историю своих злоключений. Вкратце описал стычку с грабителями и побег, но благоразумно умолчал о призраках.
– Выходит, – подытожил Лес, – ваш конвоир пропал.
Неделями мечтавший избавиться от Мандрыкина, Овчаров ощущал тревогу и пустоту, равную пустоте дальнего угла горницы.
– Вы его не видели?
Мошки лезли в ноздри и рот. Роились вокруг Леса.
– Увы. Я слышал лишь, что в этих краях пропажа людей не редкость.
– Вот как? – В сознании всплыли косматое чудовище, лоб, украшенный витым рогом, кабаньи бивни в свирепой пасти. – Господин… гхм… Лес… а видели ли вы женщину? С черными волосами и… в необычной одежде…
– Пицен? – Лес улыбнулся – так солнце погожим утром заглядывало в окна овчаровской спальни.
– Это ее имя? – изумился Афанасий Григорьевич.
– Это имя, которое дали ей татары. И она не женщина.
Жирный слепень сел на кисть Овчарова. Он всплеснул руками совсем по-бабьи.
– Кто же она?
– Вы видели. – Голос Леса окутывал тугим коконом. Он был мелодичным и бесполым, теплым и душистым, этот голос. – Пицен – дух. Божество.
– Нимфа… – одними губами прошептал Овчаров. – Но добрый ли она дух?
– Природе неведомо добро и неведомо зло. Татары верят, что раз в сто лет Пицен приходит на землю. Когда начинаются век и первое лето века.
– Откуда она? Что это за место?
– Это место вдали от всего, что есть, – загадочно проговорил Лес.
– А чудовища? Они были настоящими?
Пульс Овчарова участился. Пот смывал со щек мошкару.
– Шурале, – кивнул Лес. – Они – ее свита. Они и мертвецы.
– Мои конвоиры… – Шлепок по лбу раздавил полдюжины комаров. – И разбойники! Чудовища забрали их!
– Пицен, – сказал Лес, – уводит мертвецов за собой. Татар, живших здесь. И татар из соседних деревень. И тех, кого встретит в пути. Целую вечность идут они за Пицен. И пока они идут, земля дышит. Деревья дают плоды. Колосятся поля. Трава растет. Черви и кроты ползут в почве. Пока колонна мертвецов идет, планета вращается.
Некстати Овчаров представил этот же безумный монолог в доме губернатора. Представил реакцию здравомыслящих людей на слова о куда-то идущих мертвецах, о богине из татарских легенд.
Он выплюнул мошку.
– Но, если это правда… если я видел этих шурале ночью… почему они не убили меня?
– Пицен нужны и живые. Живые и мертвые шагают в одном строю. Пицен кормится ими и так познает смертных. Их нравы и обычаи, появившиеся за сто лет, их речь и мыслие. Поедая, она впитывает разум, и лишь одного я не могу понять…
Лес встал. Не так, как встают люди, а так, как выпрямляется марионетка, когда ее дергают за нити. Длинная тень рассекла горницу и была немедленно заполнена сонмищем мошек.
– Так был ли Моисей апостолом вашего Христа или не был?
Вопрос устремился к потрясенному Овчарову затхлым ветром, растрепал волосы; вихрь пролетел по горнице, взбивая пыль. Рот Леса растягивался, превращаясь в черный зев. Скособоченная челюсть обвисла на сухожилиях. Глаза закатились. Ангельский лик на мгновение обратился в сатанинское рыло: оплывшее, ссохшееся, заляпанное пятнами лишайника. А потом Лес распался, став облаком таежного гнуса. Посыпались комья мха. В нем копошились зеленые ящерицы, короеды и, кажется, ужи. На глазах Овчарова человек (человек ли?) рассыпался фунтами ползучей и порхающей гадости. Насекомые взмыли под потолок жужжащей тучей.
Голосовые связки Афанасия Григорьевича породили убогий всхлип. Защищаясь