Черные легенды - Наталья Волочаевская

– Эх ты! – говорил ему Ганс. – Все никак не уймешься, старик. Ну скажи: а оно того стоило? Всю свою злую, никчемную жизнь озираться на дудку. Меня караулить. А? А?! Ты смешон даже крысам.

Так он говорил в эту ночь, что подобна игле, под язвящей луной и капризными звездами. Тень, что тащилась за ним, представляла собой невозможную, толстую крысу.

И тотчас метнулись к нему лошоличи, отвратно рыча и оскалив голодные пасти. Их зубы желтели, как масло. И стали они грызться с крысами. Тварь против твари, одна другой гадостней. Главный же их навалился на Ганса, стремясь к его шее, чтоб жилы ему прокусить да напиться бегущей стремительной крови. Но Ганс был непрост. Нож имея на поясе, вынул тот нож и, как молния, срезал с ступней у главы всю наросшую шерсть. А известно, что если содеять такое, то враз ослабеет глава. Так и вышло. Вот он, ослабевши, упал и не двигался более. Тихий, подобно траве. Подхватили его лошоличи и в лес унесли.

Так закончилось все.

Через нож и догадливость Ганса.

Понял Раду, что снова не вышло, но что мог поделать? Хитер этот Ганс. Не найдется того, кто ему воспрепятствует.

А Ганс насмехался:

– Эх, жалконький! Что ж ты умеешь? Да кто ты таков предо мной?

И возрос непомерною тенью. И небо собою накрыл.

– Вот, – сказал, – каково мое царство ночное. Тебе не постичь. Короли предо мною склонялись. А ты, букашонок, все тщишься меня одолеть! Га-га-га!

…В тот унылый и пакостный год, черный, как головешка в костре, говорят, на мадьярских истоптанных землях случилось взыграть лихоманке. И много народу ушло. Такожде и скота. Как косою прошлось. То проделки искусного Ганса. Раду знал, потому же и табор его, будто ласточка, двинулся к югу, в турецкие сонные земли. Да там и остался. Приволье! Немногое надо цыгану.

А надо сказать, что сидел в этих землях Селим,

грозноликий султан. Он имел ястребиную душу. Она вечно толкала к войне. А вторая душа, голубиная, этой войны не желала. Двоедушный султан! Так, в разладе с собою, и жил. И Молдова была словно кость таковому султану – ухватить бы, да то ж не дается! Но надумал, как может ее уязвить. И наслал на Молдову татар. А они постарались…

И вот, этим гадостным годом, в несчастные земли Молдовы пришло разоренье татар. Налетели, как буря. И что было с этим содеять? Премного их было. Сожгли, что возможно. И, должно помнить, страдали от них и пшувуши, подземные, тайные жители. И тем досадили татары – в войне пребывая, разрушили несколько входов в пшувушьи глубокие норы. Обиделись этим пшувуши. Явился к Богдану глава их и так говорит:

– Плох тот правитель, что слаб и народ защитить свой не может! Пойдем, дочь моя, жить тебе с ним не надобно!

Увел он с собою пшувушиху, с тем и иссякло богатство Богдана. Все золото, что сотворила она, враз содеялось камнем. Богдан же решился на глупое. Спелой осенней седмицей приехал к султану и там, сокрушенный, признал себя верным вассалом и данником.

Так и лишилась Молдова свободы. И стал там султан заправлять.

Раду знал это – в давнем пророческом сне было явлено, сны ж его, стоит сказать, постоянно сбывались.

Он – Богдан, и он мертв так давно, что не помнит, когда в его жилах бежала живая и теплая кровь, а в груди шевелилось дыханье. Под ребрами, точно железная клеть, сохраняется голод. Тот голод велик, неразмерно истлевшему телу его – острый, хищный, собачий. В серебряный час, когда кругло сияет луна и прозрачные тени ее тускло, мягко скользят по земле, он бессонен в своей тихой, скрытной могиле. Истраченный голодом, он поглощает себя. Его твердые зубы впиваются в кости, и слышен протяжный, изменчивый хруст. То творится под жадной и полой луной. То случается…

Стоит сказать, что в седмицу Большой Лихоманки те, кто был опрометчиво взят ей в первейшем числе, были мечены вечным, не тающим голодом. Так именуясь: нахцереры. Что ж, по несчастью, Богдан таковым и случился. В недоброе, палое время на скудной молдавской земле проросла лихоманка. Пронырливый Ганс исстарался. Костлявая дудка его издавала вечерние звуки, и вот – разразилось, взошло, как лихое зерно, и премногих сгубило. Так умер Богдан, в ржавом темном жару, так проснулся – холодным нахцерером. Это вышло в апреле, в зеленый обветренный час, когда тяжко вздыхают деревья в фруктовом цвету, и весна наступает, танцуя. В червивой могиле его было слишком просторно, и, приоткрыв левый глаз, белый, мертвый с рождения, он усмотрел в темноте ледяную шуршащую крысу. Крыса львино сидела, ждала. Ее малые острые зубы блестели. Он, жалко оскалясь, пытался поймать ее. Крыса, визжа, ускользнула.

С собой эта глупая крыса несла непомерное чувство великого, грозного голода. Истинный голод! Познать его было непросто. Он жег изнутри, до дрожащего темного крика. Богдан, искричавшись, замолк, а потом начал грызть свой запутанный саван. И чем больше то делал, тем больше росли аппетиты его. Так катилось его истощенное время – сквозь белые ребра костлявого голода. Должно сказать, что возможно избавить несчастных от скаредной участи – если в могилу к такому сложить много разных предметов, как то: камни, ножи или гвозди, а в рот сунуть толстую гальку. Проснувшись в могиле, испуганный свежий нахцерер возьмется считать все свое окруженье. Дойдя до святого числа под названием «три», замолчит и прервется – и снова начнет. Так он будет вполне безопасен – с завязанной челюстью, с галькой за правой щекой. Потому как нахцерерам должно губить своих близких – по кровному злому родству уводя за собою. То и вышло с Богданом. В неполный, урезанный год после смерти его поначалу скончалась сестра, что имел он, к большому несчастью, затем и Руксандра.

И Раду, в обветренный час, ощущая свое костяное бегущее время, решил, что не должен еще умирать, пока Ганс не повержен. И вот, в одном рыжем и утреннем сне – Раду видел Богдана. В несчастной могиле своей тот бессонно кусал и кусал свой истрепанный саван. Единственный глаз его, мертвый, подобно иссохшей земле, точно гвоздь, пригвождал темноту. Все ж – он кругло, совино уставился на Раду.

– Зачем ты пришел? – проскрипел, изнывая, Богдан. – Что ты хочешь? Я мертв, и я голоден.

Тощие пальцы его шевелились, как десять немых пауков.