Сергей Пономаренко - Час Самайна

Горячее обсуждение затянулось до ночи. Не все были согласны с услышанным, но путем компромиссов пришли к единому решению — образованию тайного общества Московского центра Единого Трудового Братства.

Ранней весной 1925 года в лаборатории Барченко царило радостное оживление — экспедиция в Шамбалу становилась реальностью. Глеб Бокий добился под нее немалых средств, согласия и поддержки народного комиссара иностранных дел Чичерина, и подготовка шла полным ходом. Барченко разработал подробный план экспедиции по Тибету, в чем ему помог Агван Доржиев[13], и держал его в строгом секрете. К нему было допущено ограниченное количество сотрудников, непосредственно те, кто участвовали в разработке. Единственным, кто не чувствовал радости, была Женя. Дочка была слишком мала, чтобы оставить ее на столь продолжительный срок — экспедиция, предполагалось, продлится около двух лет. И самое главное, в ноябре прошлого года Алексея Ганина арестовало ОГПУ. До этого у него было несколько мелких приводов в московскую милицию, но сейчас дело было намного серьезнее.

Несколько попыток Жени что-либо выяснить окончились ничем. Единственное, чего добилась, — узнала, что его обвиняют в антисемитизме, в создании организации «Орден русских фашистов» и самое страшное — в государственной измене. Вроде бы Ганин с группой товарищей готовил государственный переворот и лично им был составлен какой-то манифест. Ей было смешно и страшно. Чем мог непризнанный, нищенствующий поэт угрожать власти, которая победоносно прошла через горнило гражданской войны, с которой не смогла справиться ни внутренняя контрреволюция с громадными армиями и прославленными белыми генералами во главе, ни страны Антанты? Скорее всего, речь шла о резких высказываниях в адрес советской власти в кругу собутыльников, чем Алексей грешил, и один из них оказался сексотом.

Отношения с Ганиным в последнее время стали более ровными. Он приходил, по несколько дней жил у Жени, помогал по хозяйству, играл с дочкой, а потом снова исчезал. В ответ на совет Жени остепениться, найти работу, прекратить вести полубогемный, полубродячий образ жизни он заявил:

— Я поэт и не могу смотреть на все, что творится вокруг… На этот гнойник! Мое оружие — поэзия, а чтобы творить серьезные вещи, надо много увидеть, пережить, пропустить через себя, через свои чувства, выкристаллизовать в словах, чтобы они звучали набатом… Сережа себя нашел, а я пока в поиске. Но чувствую, что мое время приходит!

— Но пока между тобой и Иваном Приблудным[14] разницы нет — разве что в возрасте. Его еще можно понять, это молодость в нем играет. Но тебе уже за тридцать и у тебя дочь, Анюта!

— Для поэта главное не возраст, а то, что он собой представляет. Можно найти себя в двадцать лет и не найти в сорок. И наоборот. Я такой, какой есть, и другим не буду. Воспринимай меня без иллюзий, реально, приземленно… Укажешь мне на дверь — я уйду. Но уйду с любовью к тебе и Анюте.

Женя не хотела рвать с ним окончательно — он был отцом ее дочери, и хотя подобное положение ее тяготило, она надеялась, что Алексей все же возьмется за ум. И вдруг арест…

Поняв, что собственными силами Ганина не вызволить, она пошла к Якову Блюмкину. К ее удивлению, он не удивился просьбе встретиться вечером в кафе.

Женя надела красные коралловые бусы, подарок покойной матери, которые доставала только в исключительных случаях, словно надеялась, что они помогут ей осуществить задуманное. Она шла на встречу, как на свидание, волнуясь, и пришла на двадцать минут раньше назначенного времени. Блюмкин вился с опозданием почти на час. Пришел как ни в чем не бывало как будто они виделись каждый день, и после дежурных, ничего не значащих слов Женя перешла к делу.

— Яков, в следственной тюрьме ГПУ находится поэт Алексей Ганин. Ты его знаешь. Пожалуйста; помоги ему. Он ни в чем не виноват: наверное, по пьяни что-то ляпнул, а из него делают контрреволюционера. Знаю, ты близок к Троцкому, и это в твоих силах.

— Женя, хотя я работаю в министерстве внешней торговли, но знаю, за что Ганин находится под следствием. Это не пустяк, а настоящий заговор. Они даже сформировали собственное правительство на случай прихода к власти. Кстати, там есть и другие наши общие знакомые, к примеру Сергей Есенин. Ему даже прочили пост министра культуры. Хотя он отказался и туда наметили новую кандидатуру, Ваню Приблудного, но почему не поставил нас в известность о готовящемся заговоре?

— Яша, — как можно мягче сказала Женя, — ты же сам прекрасно знаешь, что никакого заговора не было и быть не могло. Это все выдумки. Какой заговор, когда у Ганина нет денег даже на жизнь!

— Ты не права. Он уже все рассказал следователю, дал показания на членов своей организации. Положение у него очень тяжелое. Расстрельное это дело!

— Яша, ты же можешь ему помочь. К тебе сам Троцкий прислушивается!

— Предположим. Но чем я буду мотивировать перед Троцким свою заинтересованность в спасении жизни контрреволюционера?!

— Ганин — поэт. Ты можешь сказать, что он твой друг и ты хочешь…

— Это не пройдет. Лев Давыдович такого не поймет. У революционеров нет друзей среди контрреволюционеров.

— Что ты предлагаешь?!

— Ничего. Дело Ганина безнадежно.

— Не может быть, чтобы не было выхода! Придумай, Яшенька! Ты же такой умный, я все для тебя сделаю. Все, что захочешь.

— Есть шанс… Ты на все пойдешь, чтобы спасти Ганина?

— На все.

— Хорошо. Вот тебе бумага, ручка. Пиши… Я, Яблочкина Евгения… Как тебя по отчеству?

— Тимофеевна.

— Тимофеевна, добровольно становлюсь секретным сотрудником органов ЧК. Обязуюсь добросовестно выполнять все поручения, сохранять в тайне полученные задания, бороться с врагами революции. Ставь подпись. А дата… Когда ты вернулась из Украины в Петроград?

— В январе двадцатого года.

— Ставь подходящее число двадцатого года.

— А почему так?

— Дело в том, что человек, работающий в структуре ГПУ, не может быть секретным сотрудником. А ты, приехав в Москву, сразу начала работать в секретариате. Поэтому ставим более раннюю дату.

— Ставлю двадцатое января двадцатого года. Подпись. Достаточно? И объясни, зачем это нужно.

— Я скажу, что ты выполняла мои поручения, была моим агентом… Но это будут только слова, и меня могут уличить во лжи. Тебе нужно написать несколько рапортичек на мое имя, тогда все встанет на свои места.

— Каких рапортичек?

— Ничего сложного и страшного. Ты ведь работала в Институте мозга, в лаборатории Барченко, потом с ним поехала в Мурман, вместе были в экспедиции? Вот и опиши свою работу в лаборатории, затем в Мурмане, в экспедиции. Дай характеристику людям, с которыми сталкивалась. Дня два хватит?