Михаил Попов - Плерома

Кстати, со списком получилась какая-то ерунда. Он в радостном предвкушении связался с центральным распределителем, но там на него вылили ушат очень холодной воды. Нет, он прекрасно себе представлял, что попасть к знаменитостям можно только выстояв немалую очередь. Но это в ситуациях обычных, он же очень надеялся, что в его случае он имеет право на внеочередное обслуживание. Ведь ему прямо намекали в Лазарете, что после того, что он сделал с Любой в прежней жизни, ему положены в Новом Свете льготы. В реальности все было сложнее. Если майора Томина и Юру Шатунова ему хотя бы обещали, то про принцессу Диану посоветовали просто забыть.

Вадим растерянно выругался и посмотрел вниз. Валерик как раз галантно поклонился, видимо, в ответ на вопрос Любы, который Вадим, естественно, слышать не мог. Поклонился и продолжил свою речь. Вадим так хорошо был знаком с его манерой говорить, что находился в полном ощущении, что он слышит произносимые слова. Вадим давно уже поймал себя на мысли, что в своей роли лектора невольно копирует речь Валерика. И ему неприятно было это осознавать.

Может, попросить, пусть по-генеральски пособит со знаменитостями? Нет, сам, сам!

Валерик снова поклонился, вернее кавалерственно прогнулся вперед в ответ на новый заданный Любой вопрос. Как он любуется собой, даже смотреть противно. И на дорогушу Любу тоже. Вадим осознал это с неприятным удивлением. Сколько они уже переговорили, какие вагоны сведений вывалены, и что, произошло хоть на миллиметр между ними сближение? Фиг! Что она поняла — непонятно, и вообще, поняла ли хоть что-нибудь — неизвестно. К папе с мамой позвала, знакомиться, но судя по всему, это инициатива как раз папы и мамы, а не ее собственная. И, черт возьми, как все неудачно складывается! Когда охмуряешь женщину, надо на нее произвести какое-то впечатление, а он даже принцессы никакой добыть не может.

Да, приходится признать, в активе ничего, кроме этого кислого чая.

Там внизу происходило что-то невообразимое. Валерик показывал Любе свои ХОДЯЧИЕ часы, вальяжно болтая в воздухе цепочкой. Это была шутка запредельной силы. Это все равно что во время Ленинградской блокады зайти в гости с ведром салата «оливье». Хотя, может статься, он зря старается. Люба просто еще не в состоянии понять, каким бриллиантом он сейчас перед ее носом поигрывает, И, выходит, это хорошо, что она так медленно обучается. А вдруг бодрый старик успел за время его препирательств с распределителем достаточно просветить девушку на этот счет. И она отлично знает, что это самый сладкий вид довольствия, и прекрасно понимает весь смысл и шик этого отличия. За что же его так повысили?! Девушка хихикает, принимая одну задругой позы… кокетничает?! Да, да, да, он только пытается разглядеть в ней женщину и видит лишь нафаршированный полупереваренными сведениями гомункул с тривиальным русым хвостом, а она уже почуяла, поняла главную «фишку» Нового Света — вольный хронометраж! А он, Вадик, все тот же тормозливый, как говорили на Даун-Стрит, оболтус. Вадим зажмурился от обиды, вспоминая свое досмертное прошлое… А вдруг это просто опытный товарищ, видя состояние дел, решил подтолкнуть ситуацию. Но тогда мог бы хоть предупредить.

— …да хотя бы один наш общий друг. Он кончал с собой неоднократно. Раз от разу совершенствуя свой способ ухода из «Нового Света».

— А почему?

— Почему кончал или почему совершенствовал?

— Ну-у…

— Понятно. Наш Толян был в первой жизни довольно хорошим математиком, ученым, даже способным ученым, но, как бы это сказать, чуть-чуть не дотягивал до того уровня, где начинается настоящая талантливость. Воскреснув, он обнаружил, что людей с его уровнем умений легко заменяет вычислительная автоматика, а его идеи или устарели, или вообще были чушью. Теория струн, мембранная теория.

— Что?

— В том-то и дело, что ничего, ерундой все это оказалось при ближайшем рассмотрении. И Толян наш решил, что теперь смысла в его жизни нет. Первый раз он просто повесился у себя в сарайчике, совсем, кстати, рядом с тем сарайчиком, где теперь Вадимов папа гонит самогон. Оживили его легко и быстро. Накачали положительной химией, но через несколько лет он уже был умней. Уехал вроде как путешествовать, нашел место поглуше, при нынешнем размахе ландшафтного строительства это не проблема, сжег документы, одежду, забрался в темную, узкую, глубокую пещеру и там пустил себе пулю в лоб.

— Господи, — прошептала, кажется, в самом деле впечатленная Люба.

Вадим подошел и остановился радом, держа в пальцах листок бумаги с Любиными каракулями.

— Опять ничего не получилось. Вычислили, нашли, вдохнули все ту же жизнь. В третий раз он подготовился совсем хорошо. Добыл с полтонны взрывчатки и пустил на воздух здание с городским банком образцов крови, их специально стали собирать, чтобы лишить самых упорных самоубийц всякой надежды на осуществление их идиотского замысла. Что с собой ни делай, все равно тебя восстановят. Он даже поджег свой дом, чтобы растворить в огне все вещи, к которым он хотя бы раз прикасался. После этого он добрался до города Липецка, где имелась единственная в этой части материка действующая модель сталеплавильного цеха — специально для школьных экскурсий — и, заболтав, запудрив мозги, введя, короче, в заблуждение хранительницу музея, проник за ограждение и бросился в жерло конвертора или вагранки, точно не знаю, как сказать.

— Она была его любовницей? — строго спросила Люба.

Валерий Андреевич ловким движением выхватил из пальцев Вадима листок бумаги.

— Каким же образом он до сих пор жив? — опять подала голос девушка.

Рассказчик грустно и вместе с тем чуть ехидно улыбнулся.

— Все-таки кое-какие, прямо скажем, интимные следы пребывания нашего Толяна в этом музее остались. И не надо на меня так смотреть.

— Она его обманула, — под нос себе произнесла задумчиво Люба.

На секунду оторвав острый взгляд от бумажки, старик пояснил:

— Она предпочла стать предательницей, а не убийцей. Так что тут у тебя? — Последние слова были обращены к Вадиму.

Тот дернул щекой.

— Очереди, Валерик, очереди.

— С тех пор этот ваш Толя, наверное, не верит, что в мире есть настоящая любовь.

Мужчины переглянулись. Валерий Андреевич щелкнул сухими пальцами перед ее переносицей.

— Ты представляешь, — опять сказал Вадим, — повсюду страшные очередищи, как в Парке Горького за пивом помнишь?

Люба очнулась от своей глубокой задумчивости. История про самоубийцу явно произвела на нее грандиозное впечатление.

— Очереди? А как же, вы говорили…

— Та сфера, о которой пойдет речь, особая. Воскресшие звезды. Их участь, как правило, незавидна.