Северный ветер - Алекс Крэйтон
Фёдор Иванович, услышав это, слегка поморщился — не то от жара печи, у которой стоял, не то от самих слов инокини, — но возразить не решился, лишь произнёс после недолгого молчания, тщательно подбирая слова:
— Не спорю, матушка, люди при нём и вправду не похожи на лихих людей. Да токмо самого его я доселе не разгадал — ни разу за все три дня не встретил в его речах, в глазах его хоть тени того смущения, что бывает у человека, говорящего не всю правду. А это, скажу я вам, самое подозрительное из всего, что я в нём приметил: слишком уж гладко, слишком уж спокойно сказывает он о вещах, от каких у иного человека, доведись ему такое пережить, голос бы и посейчас дрожал.
Слова эти повисли в натопленной комнате долгим, задумчивым молчанием, которое первым нарушил сам государь, отрывая наконец взгляд от карты.
— Может статься, боярин, — произнёс он тихо, с той не по годам взрослой рассудительностью, что всё чаще прорывалась в нём сквозь юношескую ещё неуверенность, — человек этот попросту свыкся уже с собственной судьбой настолько, что и говорит о ней, как о деле обыкновенном. Я вот тоже, покуда меня на царство сажали, всякую ночь просыпался в поту, а нынче, гляди, о делах государских рассуждаю чуть не как о погоде. Не всякое спокойствие от обмана, Фёдор Иванович, — иное просто от привычки к собственной беде.
Боярин на это ничего не ответил, только склонил голову — так же, как склонял её Хатта, когда не желал показывать несогласия прямо, — а государь, вновь обратив взгляд к карте, заключил тем же ровным голосом, каким объявлял уже накануне решение совета:
— Ждать будем, как решили. А покуда — пусть видит гость наш город во всей красе, как я и велел; худа от того государству нашему не станется, а добра, глядишь, и прибавится.
Тем временем на Пожаре, у самого края торговых рядов, где расчищенная от снега площадка переходила в узкую, но достаточно просторную полосу земли, собралась ещё одна толпа — на этот раз вокруг сотника Прохора Веригина, того самого надёжного, испытанного в боях человека, что вёл отряд конных стрельцов от самого Ярославля.
— А что, боярин, — окликнул он Дмитрия, завидев наконец процессию, возвращавшуюся от рядов, — не пора ли, покуда время да место есть, исполнить то, что государю нашему на приёме обещано было? Люди твои искусство своё показать сулились «на просторе», как государь и молвил, — а просторнее этого места да многолюднее в Москве, почитай, и не сыскать.
Дмитрий, вспомнив тот самый разговор в Грановитой палате, невольно улыбнулся расторопности, с какой сотник ухватился за случай устроить зрелище, — но и сам, чувствуя в себе застарелый уже азарт человека, которому не раз доводилось биться бок о бок со своими спутниками, не нашёл причин отказать.
— Отчего же не показать, Прохор Игнатьич, — ответил он. — Только уговор: коли покажем своё, покажите и вы своё в ответ, — подглядывать чужое задаром люблю.
— А то как же, — усмехнулся сотник, явно довольный таким уговором. — Люди мои тоже без дела сидеть не любят, а стрельцы да казаки при таком многолюдстве и сами не прочь себя показать.
Толпа, прослышав о предстоящем зрелище, начала стекаться к расчищенной площадке ещё гуще прежнего — весть о том, что заморские воины намерены показать своё боевое искусство, разлетелась по торгу, казалось, быстрее самого проворного скомороха. Первыми, впрочем, вышли не самураи, а сами хозяева — двое дюжих стрельцов из отряда Прохора, скинув верхнюю одежду по пояс, невзирая на мороз, принялись показывать русскую кулачную потеху: сходились, обмениваясь тяжёлыми, но по неписаному, строго блюдомому здесь обычаю выверенными ударами — в лицо не бить, лежачего не трогать, — покуда один из них, оступившись на утоптанном снегу, не оказался прижат к самой земле под одобрительный гул толпы, засчитавшей ему поражение без всякой обиды с его же собственной стороны.
За кулачным боем последовала борьба — иная, вольная, где противники, ухватив друг друга за пояса, старались повалить один другого наземь тем особым, размашистым манером, что показался Дмитрию похожим одновременно и на классическую борьбу, виденную им когда-то по телевизору, и на нечто совершенно первобытное, идущее из глубины веков, — а завершил показ сам Прохор, вышедший с обнажённой саблей против такого же вооружённого противника: клинки со звоном скрещивались в воздухе, оба бойца двигались с той стремительной, отточенной годами тренировки лёгкостью, что выдавала в них не показных, а настоящих, испытанных в бою воинов.
— Добрая работа, — не удержался от одобрительного замечания Хатта, наблюдавший за поединком с тем же профессиональным вниманием, с каким разглядывал прежде городские укрепления и мостовые. — Клинок их тяжелее нашего, а движения проще, но проще не значит хуже — против конного противника, полагаю, такая сабля справится не хуже нашей катаны, а быть может, и лучше.
Когда сабельный поединок завершился, а толпа, отдышавшись от восторга, вновь притихла в ожидании, Прохор, отёрев со лба испарину, повернулся к Дмитрию с уже знакомой, чуть насмешливой прямотой:
— Ну, боярин, теперь ваш черёд не оплошать. Люди мои от таких зрелищ не отвыкли, а вот твоих спутников поглядеть — про то вся Москва только и судачит третий день, а на деле никто ещё не видывал.
Дмитрий, обернувшись к Хатте, коротко объяснил тому суть уговора; самурай, выслушав, кивнул с той сосредоточенной готовностью, с какой принимал всякий приказ своего господина, — и, обернувшись к Такэде, произнёс несколько коротких слов по-японски, отчего молодой самурай, невзирая на всё ещё неполностью зажившую руку, весь подобрался, точно перед боевым выходом.
— Дзимитори-доно, — сказал Хатта, — дозволь мне выйти первым против самого рослого да умелого из здешних воинов, но без оружия — покажу борьбу, какой учат в нашем додзё. Такэда покажет после работу с мечом — рука его довольно зажила для показательного удара, хоть и не для настоящего боя.
Прохор, выслушав перевод, не без гордости вызвался сам