Северный ветер - Алекс Крэйтон
Объяснение это застало Дмитрия врасплох — он, признаться, ожидал услышать нечто прямо противоположное, и теперь, глядя на скромную белокаменную платформу, где в этот самый момент какой-то дьяк в потёртом кафтане, взобравшись на верхнюю ступень, дочитывал нараспев некий указ о новых пошлинах на соляной торг, испытывал странное чувство — не облегчения даже, а какого-то смущённого уважения к этой стране, что умела, оказывается, отделять место торжественного слова от места крови куда строже, чем он сам, со всем своим книжным знанием о ней, мог предположить.
— Стало быть, здесь никого не казнят, — произнёс он полувопросительно, полуутвердительно.
— Отчего же никого, боярин, — возразил Гаврила с той же простотой, — казним, как без того. Только не здесь самолично, а вон там, поодаль, где эшафот временный ставят, — он махнул рукой в сторону дальнего края площади, где действительно виднелось нечто вроде наскоро сколоченного деревянного помоста, пустого в этот час. — Намедни вот, дён десять тому, при мне ещё, вора одного разбойного да двух литвинов, что при Смуте с ляхами заодно город грабили да после в лесах хоронились, покуда не изловили, — тех тут вешали, народу собралось — не протолкнуться. А нынче, слава Богу, тихо, казней не назначено — государь после Смуты милостив стал, сказывают, реже ныне указы такие подписывает, чем в иные годы бывало. А вот кнутом да батогами — этим на торгу почти всякий день кого-нибудь потчуют, не без того, — тут же добавил он, и, будто в подтверждение собственных слов, кивнул в сторону противоположного края площади, откуда как раз в этот момент донёсся новый всплеск шума в толпе.
Дмитрий, повернувшись туда вслед за подьячим, увидел зрелище, от которого невольно застыл на месте: у одного из торговых рядов, там, где начиналась широкая, ведущая прочь от площади улица, собралась небольшая, но плотная толпа, обступившая наскоро сколоченные из двух жердей козлы, к которым был привязан за руки какой-то мужик в разодранной рубахе; рядом с ним, поигрывая длинным, свитым из сыромятной кожи кнутом, стоял палач — не в маске, не в каком-либо особом облачении, а в самой обыкновенной, ничем не примечательной одежде, что делало всё зрелище ещё более будничным и оттого, пожалуй, ещё более жутким; а чуть в стороне, на бочке, стоял всё тот же или другой дьяк и зычным голосом зачитывал вину наказуемого — что-то о недоплаченной пошлине да о попытке обмана таможенного целовальника.
— Это что же, тут прямо сейчас… — начал было Дмитрий, чувствуя, как против воли напрягаются у него плечи, — Хатта, стоявший рядом, тоже замер, положив руку на рукоять катаны тем привычным, почти неосознанным жестом, каким брался за оружие при виде любой внезапной сцены насилия, но тут же, поняв, что перед ним не нападение, а нечто иное, вновь опустил руку.
— Торговая казнь это, боярин, — пояснил Гаврила будничным тоном человека, для которого зрелище это было столь же привычным, сколь для Дмитрия — вид светофора на перекрёстке. — Не до смерти бьют, не сумлевайся, хоть и больно, спору нет. За воровство мелкое да за обман в торге такое наказание в самый раз почитается — чтоб другим неповадно было, да прямо тут же, на торгу, где грех и учинён.
Раздался первый удар кнута — звук, короткий и хлёсткий, разом заглушивший гул толпы, — и следом за ним сдавленный, оборвавшийся крик наказуемого. Дмитрий, ощутив, как внутри у него что-то сжалось от той почти физической тошноты, с какой всякий человек его времени воспринимает вид намеренно причиняемой боли, заставил себя, впрочем, не отвести взгляда — не из жестокого любопытства, но из того же чувства, что заставляло его все эти месяцы вглядываться в каждую подробность окружавшего его мира с особым, почти исследовательским вниманием: он понимал, что видит сейчас не жестокость ради жестокости, а самую обыкновенную, будничную ткань той жизни, в которой ему предстояло теперь существовать, — ткань, где торжественное слово государева указа и хлёсткий удар кнута по голой спине могли соседствовать на одной площади, в двух десятках шагов друг от друга, не вызывая у окружающих ни малейшего внутреннего противоречия.
Такэда, менее сдержанный в силу молодости, тихо произнёс что-то по-японски — Дмитрий разобрал лишь отдельные слова, но понял общий смысл: сравнение с телесными наказаниями, что практиковались и в самой Японии, где провинившегося крестьянина или ремесленника пороли бамбуковыми палками едва ли не с той же будничной регулярностью.
— У нас в Эдо то же самое видел не раз, Дзимитори-доно, — подтвердил Хатта, перехватив невысказанный вопрос своего господина. — Всякая земля, где есть закон, находит способ его блюсти болью, коли иначе не выходит. Здешний способ жёстче, чем у нас в мелких делах, но мягче, чем у нас в делах серьёзных, — у нас за воровство такое могли бы и голову снять, а тут, гляжу, только кнутом обошлись.
Дмитрий, выслушав это спокойное, почти профессиональное сравнение двух систем правосудия, поймал себя на мысли, что для его спутников — людей, выросших в мире, где смерть от меча за проступок была делом обыденным, а понятие чести требовало порой куда более страшных жертв, нежели удар кнута, — увиденное не казалось и вполовину столь потрясающим, сколь казалось ему самому. И эта мысль, странным образом, отрезвила его быстрее любых слов утешения: он вспомнил вдруг, что стоит здесь не туристом из будущего, вооружённым знанием о гуманности, до которой этому миру предстояло ещё дожить долгие века, а человеком, которому предстояло теперь как-то встроиться в этот мир со всеми его противоречиями — прекрасными соборами и торговыми казнями, щедрым гостеприимством и осторожными предупреждениями, детским любопытством молодого царя и расчётливым прищуром безымянных бояр.
— Едем дальше, Гаврила, — произнёс он наконец, отворачиваясь от помоста, где экзекуция уже, судя по стихающему шуму толпы, подходила к концу. — Довольно с нас на сегодня зрелищ.
Остаток дня прошёл спокойнее — Гаврила, уловив, видно, перемену в настроении гостя,