Манчжурский хват 1 - Константин Градов

— В обход нельзя?

— В обход его только перелететь. — Белов отхлебнул и поморщился, будто и чай ему чем-то не угодил. — Там поперёк пути ложбина, сухая, а мост через неё малый, она по нему пройдёт — перекреститься не успеете. Только к нему всё в горку, гружёную её на подъёме не разгонишь, пойдёт шагом, а с восточной сопки весь этот подъём как на ладони. Ни ветки, ни разъезда. Через мост пойдём или будем стоять, пока штабс-капитан бумаги пишет.

— Значит, к утру двадцать первого оба разрыва должны быть целы.

— Днём под тем гаоляном вам их чинить не дадут.

— Днём не дадут.

Белов посмотрел на меня поверх кружки.

— А ночью они, по-вашему, слепые?

— Ночью они будут смотреть туда, где светло.

Над этим он думал дольше, чем над моим покойником. Допил чай, выплеснул чаинки в открытое окно и поставил кружку на полку, ручкой к ручке с другой.

— Фонарь у меня запасной есть, — сказал он. — Её не дам. А фонарь берите.

Штуку с огнями я придумал не здесь. Лет десять назад у нас в кривой у переезда сошёл наливной состав, и к ночи туда съехались начальник дороги, два телеканала и депутат, которому не спалось. Я велел поставить прожекторы у переезда, где лежала самая фотогеничная цистерна, задрав колёса к небу, и всё начальство до утра простояло там, в свету, раздавая интервью и указания друг другу. Кран тем временем в полукилометре от них, в темноте, поднимал то, что надо было поднимать. Кто ищет, где работают, идёт на свет, и я надеялся, что японцы в этом от депутата не отличаются.

Утром я рассказал это Петрову, без депутата. Петров снял с крюка путевой ключ и концом его начертил в пыли у рампы линию пути, а на ней два креста, ближний и дальний.

— Огни, значит, на дальнем, — сказал он. — А работа на ближнем, впотьмах. Без огня костыль не забьёшь, Михаил Викторович. Мимо — по пальцу.

— Забьёшь, если всё засветло разложить туда, где рука возьмёт.

Петров подумал, глядя на кресты.

— Положить можно. А дальний кто будет делать?

— Твоя вторая партия, в сумерки, на виду. Рельсы из бурьяна на шпалы, накладки по местам, фонари зажечь. С темнотой люди уходят вниз, к нам, а фонари горят. Пусть японцы на них смотрят и ждут, когда там начнут стучать. Уложишь дальний к утру, когда этих отвадим.

— Отвадим, — повторил Петров, будто пробовал слово на зуб, и повесил ключ обратно на крюк. — Две партии я из своих наберу. Только рельс из бурьяна поднять да держать, пока я его прихвачу, — это руки нужны, а моих на два места мало. Без китайцев не положу ни со светом, ни впотьмах.

Фонари собрали со всего разъезда. Борис Иванович выдал станционные под расписку и положил расписку под ту же чернильницу, запасной с паровоза уже висел у меня в теплушке, а Марья Тимофеевна свой кухонный не дала.

— Мне, голубчик, на вас ночью кашу варить, — сказала она. — Ты мне лучше скажи, к которому часу вас ждать.

Этого я ей сказать не мог.

Крылова я нашёл тут же, у кухни. Он сидел на корточках перед Жуком, а Жук слушал, склонив голову набок.

— Ночью голоса не подают, — объяснял ему Крылов. — Часовой, который лает на луну, позорит весь караул, и караул за него потом стоит лишнюю смену. Ты остаёшься при кухне, Марья Тимофеевна у тебя за разводящего. Что она скажет, то тебе и пост.

— Крылов. Ночью берёшь половину людей к фонарям. Ляжете у той тропы, что ты нашёл.

— Есть.

— Пойдут на свет — бей. Уйдут от света вниз, к нам, — пропусти и иди следом. Упрутся в нас — бей в спину.

— Пропустить. Потом в спину. — Он почесал Жука за ухом. — При вас кто?

— Ты мне скажи.

— Фомин. Ефрейтор. С заплатой.

Ефрейтора с заплатой на сапоге я помнил по рампе, где он забивал команды, как гвозди. Фомин так Фомин.

Вторая партия Петрова ушла на дальнее место в сумерки, и половина крыловских с ней. Никто по ним не выстрелил. Лю Шэн и Павел нашли меня у южной горловины, когда люди Лю уже сидели на корточках у подвод: по договору их день кончался с темнотой. Про ночь Лю выслушал не перебивая, а потом заговорил долго и ласково, с поклонами, показывая широкой ладонью то на гаолян, то на небо, где проступила первая звезда, то на своих людей у подвод.

— Господин Лю говорит, что ночью в гаоляне другие хозяева, — сказал Павел. — Ночью его люди туда не выйдут. Это отказ, господин поручик.

Лю Шэн поклонился — мне, своим людям и, кажется, гаоляну тоже.

Уговаривать я не стал. Ночная смена и в той жизни стоила дороже дневной, а смена под огнём — дороже ночной.

— Переведи господину Лю. За эту ночь плата двойная, утром, при мне, из денег поручения. И первым на перегон пойду я.

Павел перевёл. Лю Шэн ответил длинно, загибая пальцы и разгибая обратно, будто сводил счёт, который у него всё не сходился, а под конец развёл руками и улыбнулся.

— Двойная годится, — сказал Павел. — Его люди пойдут за вами в двадцати шагах. Встанете вы — встанут они. Побежите назад — они побегут раньше вас. — Он поправил рукав. — Позвольте спросить, господин поручик. «За вами» — это за вами самим или за солдатами?

— За мной.

Я повернулся и пошёл по шпалам на юг, в темноту.

Позади заговорил Лю — коротко, уже без поклонов в голосе, — и по щебню зашуршало много ног. Я не оборачивался, хотя сомневался до самого первого места. Там меня обогнал сам Лю Шэн, а за ним Павел: подряд вёл он, и позади собственных людей хозяину, видно, идти не годилось.

Работали без огня. Накладки, болты и костыли привезли на дрезине ещё в сумерки, и путейцы разложили их по шпалам так, чтобы рука сама находила нужное: накладки к стыкам, болты в шапке, костыли кучкой у каждого рельса. Китайцы поднимали рельсы из бурьяна всем скопом, с ломами под низ, рельс под их тихое «хэй» полз по откосу вверх, переваливался через бровку и ложился на шпалы. Дальше начинался Петров.

Он стоял на коленях на шпалах и всё делал руками. Пальцами нащупывал торец рельса и подводил к нему соседний, ладонью проверял, ровно ли сели, вкладывал накладку, искал