Деревенщина в Пекине 8 - Крис Форд

Усатый хмыкает с явным одобрением. Эта формулировка ему понравилась точностью.

— Так что отношения с его дочерью береги, — продолжает круглолицый, и интонация становится чуть серьёзнее. — Это двери, которые иначе просто не откроются.

— Кстати, насчёт открытых дверей. Слышал, Ли На снова засветилась? С новым проектом, — обращается усатый к товарищу.

— Заместитель директора комитета по развитию?

— Она самая. Затеяла новый курс, очень масштабный. Ищет людей под проект. Говорит, что ей нужны мозги и усидчивая задница одновременно.

— Два в одном нынче нелегко найти, — усмехается круглолицый. — Особенно в правильной пропорции.

— Именно. И к ней так просто не попадёшь — она сама ищет, сама находит, на входящие резюме не смотрит принципиально. Это не та история, где человек пришёл и попросился. — Усатый бросает на Хоу Гана быстрый взгляд. — Ты, кстати, молодой, политически грамотный, учишься в приличном университете, и помогаешь двум серьёзным людям в работе?

— Есть такое, — соглашается Хоу. — В последнее время я либо у отца на работе, либо в мясных магазинах господина Вана.

— Кто знает, может, ты в её поле зрения окажешься когда-нибудь. Для твоего поколения это был бы интересный опыт при любом раскладе. Такие проекты на старте — это либо взлёт, либо ничего, но в любом случае понимание системы, которое иначе не приходит.

Хоу Ган смотрит на него с лёгким недоумением, которое он не успевает скрыть:

— Но вы же с ней по другую сторону? Конкурируете на уровне идей, на политическом поле.

Оба замолкают. Не надолго — ровно на столько, сколько нужно, чтобы обменяться коротким взглядом. Потом круглолицый смотрит на Хоу Гана — серьёзно, без ухмылки, которая была там всё это время.

— Именно поэтому и говорим, — произносит он ровным голосом. — Ты понимаешь, как работает большая игра? В ней противники — это не враги. Это люди, которых нужно знать изнутри. Знать лучше, чем они знают себя.

Усатый берёт нить разговора:

— Если ты вдруг окажешься в её поле зрения — а при твоих данных это не фантастика — и если сможешь войти в круг её приближённых, то у нас появится свой человек, свои глаза, свои уши. Важно понимать, что происходит внутри, как принимаются решения, куда движется проект.

— Ага. А если у неё ничего не выйдет, — добавляет круглолицый, — то будет кому принять дела и передать дальше — в нужные руки, с нужным пониманием, что к чему и почему.

Хоу Ган не ожидал, что поход в туалет в середине корпоративной вечеринки обернётся именно таким разговором. Всё сформулировано аккуратно, без давления, без обязательств — просто имей в виду, просто думай. Но за их словами стоят реальные планы.

— И сделай что-то со штанами. Там народ внимательный, особенно женщины.

* * *

Общежитие. Одиннадцать часов вечера.

Сестра уже час как спит на диване.

Завтра вставать в шесть, к полвосьмого нужно быть в лицее — первая неделя учёбы потребовала от неё значительно больше сил, чем она ожидала. Пробелы в знаниях обнаружились быстро, но это решаемо — репетитора нашёл за десять минут через знакомых в университете, кое в чём буду помогать сам. Первое время ей будет тяжело, это нормально, но сестра у меня не из тех, кто ломается от трудностей. Через что мы с ней прошли в Суншугоу — столичным такое и не снилось.

Это, кстати, одна из причин, по которым местные не любят приезжих.

Когда человек выбирается из настоящего ада — не из дискомфорта, а именно из ада — он делает всё возможное, чтобы удержаться в новых условиях. Готов работать больше, дольше, иногда дешевле. И главное — такие люди не унывают, потому что у них нет на это ресурса и привычки. Для них горячая вода из крана каждое утро — это уже маленькое счастье, которое они не принимают как должное. Апатия, депрессия, выгорание, экзистенциальный кризис — всё это модные слова из другого словаря, из другой жизни. Они знают с детства, что рассчитывать можно только на себя. Не ждут помощи от родителей — сами помогают им из столицы, как только появляется возможность.

В деревнях о тех, кто уехал в Пекин, говорят с нескрываемым уважением. Потому что решиться на этот шаг могут единицы.

Только подхожу к кровати, чтобы лечь рядом со спящей До Тхи Чанг — как раздаётся стук в дверь.

Негромкий, но настойчивый.

В общежитие посторонних не пускают в такое время — значит, кто-то из своих. Но кого могло принести так поздно?

Подхожу к двери, открываю, на пороге стоит Хуан Цзяньру.

Первое, что бросается в глаза — огромная спортивная сумка на плече. Не дамская, не дорожная — именно спортивная, армейского вида, тяжёлая, потому что она держит её двумя руками, перехватив лямку. Второе — взгляд. Усталый, хмурый, с тем особым выражением человека, который только что принял решение и ещё не отошёл от него до конца.

Я не успеваю ни удивиться вслух, ни произнести хотя бы слово приветствия, как она молча проходит мимо меня в квартиру, бросает сумку на пол с глухим тяжёлым звуком и начинает разуваться.

Мне остаётся только закрыть дверь.

— Из ведомственной квартиры попросили выселиться? — раздаётся за моей спиной голос До Тхи Чанг.

Я оборачиваюсь. Вьетнамка стоит в двух шагах позади меня — абсолютно бесшумно, как будто материализовалась из темноты. Ещё секунду назад она спала, а я не слышал ни звука, ни шороха.

— Да, — коротко отвечает Хуан, не поднимая взгляда от шнурков.

Честно говоря, даже не знаю, что меня поразило больше — то, что вьетнамка угадала с первой попытки, или то, что она умудрилась бесшумно встать с кровати и оказаться за моей спиной прежде, чем я успел что-то сообразить.

— Выселиться? — переспрашиваю у Хуан. — Ты там три года жила.

— Четыре, — поправляет она. — Начальник издал приказ. Служебная необходимость, освободить жилплощадь в кратчайшие сроки.

— Такие решения можно оспорить. Это вообще законно — выгонять человека одним днём?

— В конкретной ситуации — ничего не сделать, — произносит она ровным голосом, из которого намеренно вычищены все эмоции. — Когда я