Северный ветер - Алекс Крэйтон

Прохор Веригин, невысокий, кряжистый мужчина лет сорока, с обветренным лицом и левой рукой, чуть согнутой в локте — давняя рана, видно, навсегда придала ей эту форму, — подошёл представиться сам, поклонившись с той сдержанной почтительностью, что положена служилому человеку перед вельможей, чьё истинное звание он сам для себя ещё не вполне уяснил.

— Не сумлевайся, боярин, — сказал он без предисловий, оглядывая сани и людей уже опытным хозяйским взглядом. — До Москвы доведу в целости, коли Бог даст. Дорога знакомая — через Ростов Великий, через Переславль, а после и до самой Троицы рукой подать. Там заночуем в последний раз, а от Троицы до Москвы вёрст семьдесят, за один длинный день осилим, коли лошади не подведут.

— Сколько всего дней в пути? — спросил Дмитрий, прикидывая в уме, как когда-то прикидывал сроки корабельных переходов.

— Дён пять, боярин, может, шесть, коли метель заставит где отсидеться. В Ростове одну ночь простоим, в Переславле другую, в Троице третью — а там уж, считай, и дома.

Прежде чем тронуться в путь, Дмитрий ещё раз заглянул в возок с дарами — не столько по необходимости, сколько из того же внутреннего беспокойства, что не отпускало его. Хатта, приподняв край рогожи, придирчиво осмотрел уложенные внутри свёртки — два меча в лаковых ножнах, отдельно упакованный панцирь, тюки шёлка, — и удовлетворённо кивнул.

— Крепко уложено, Дзимитори-доно. Доедет в целости, если дорогу снова не перекроют разбойники.

— Будем надеяться, что второй раз нам такая удача не выпадет, — ответил Дмитрий, вспоминая пострадавшие от битвы сани и перевязанные головы стрельцов под Вагой.

Выехали, когда солнце едва поднялось над кровлями ярославских церквей, окрасив снег на них в бледно-розовый цвет — тот самый, что Дмитрий помнил ещё по холмогорским утрам. Головин проводил обоз до самых городских ворот верхом и на прощание крепко, по-мужски, обнял Дмитрия — жест, показавшийся тому неожиданно тёплым после стольких церемонных поклонов, — а потом отступил и сказал негромко, чтобы слышал только гость:

— Даст Бог, свидимся ещё, боярин, — при дворе ли, здесь ли. Сдаётся мне, судьба твоя ещё не раз сведёт нас на одной дороге. А покуда — с Богом.

Дорога от Ярославля до Ростова, вопреки ожиданиям Дмитрия, оказалась куда оживлённее прежних, архангельских и вологодских трактов. Навстречу то и дело попадались обозы: купеческие сани с рогожными кулями, гружённые то солью, то пенькой, то замороженной рыбой; крестьянские розвальни с дровами или сеном; изредка — верховые гонцы, проносившиеся мимо с той стремительностью, что выдавала спешное поручение. Земля здесь, несмотря на памятные годы Смуты, выглядела обжитой и ухоженной куда больше, чем суровые северные пределы: деревни встречались чаще, дымы над ними поднимались гуще, а поля под снегом угадывались по ровным, размеренным очертаниям межей.

Хатта ехал верхом рядом с санями — обычай, заведённый ещё с самого Архангельска: долгое сидение в санях он считал делом непривычным и не вполне достойным воина, — и то и дело показывал плетью на замеченные по сторонам дороги диковины: то на резной, украшенный деревянной вязью амбар, каких он прежде не видел, то на одинокую деревянную часовню с луковичной главкой посреди снежного поля — простую и строгую в своей плотницкой соразмерности, — сооружения, вызывавшие в нём смесь недоумения и невольного плотницкого уважения.

— У вас на Руси, Дзимитори-доно, — заметил он однажды, разглядывая проезжаемую деревню, — дерево кладут иначе, чем у нас: не столбами да балками, а целыми брёвнами, одно на другое, будто складывают короб. Крепко, должно быть, только зачем такая толщина стен, если мороз не такой уж сильный?

— Оттого и толщина, что зимы здесь долгие, — отвечал Дмитрий, невольно улыбаясь этому слегка наивному любопытству старого воина. — А лес, не в пример вашему, японскому: сосна да ель растут здесь в таком изобилии, что об экономии бревна никто и не заботится.

На первом привале, устроенном ближе к полудню у придорожной корчмы, к их костру подсел Аким — тот самый стрелецкий десятник, что уцелел под Вагой и теперь ехал в свите Веригина, — и, погревшись немного, кивнул в сторону Хатты, чистившего в стороне свой меч.

— Дозволь спросить, боярин, — начал он, обращаясь к Дмитрию с той осторожной прямотой, что свойственна человеку невысокого чина, вынужденному заговорить с вельможей. — Вот воин твой, самурай этот. Правда ли, что у них там, за морем, коли меч сломается или опозорится воин — так он себе брюхо вспарывает, честь свою спасаючи?

Дмитрий, помедлив, ответил со всей серьёзностью, какой заслуживал вопрос:

— Правда, Аким, только это дело нечастое, и не по всякому поводу так делают. Скорее уж крайняя мера, когда иначе честь не спасти.

— Дикий обычай, прости Господи, — пробормотал стрелец, крестясь, но тут же, помолчав, прибавил уже другим тоном: — А только под Вагой я видел, как эти твои самураи дрались — не за страх, а по чести, будто и вправду смерти не боятся. Наши-то стрельцы тоже не трусы, а таких я ещё не видывал.

— Они с детства к этому готовятся, — сказал Дмитрий. — У нас на Руси иначе воспитывают.

— Оно и видно, — согласился Аким и, поднявшись, отправился проверять коней, оставив Дмитрия наедине с мыслью о том, как причудливо и вместе с тем естественно начинают сближаться люди, ещё неделю назад стоявшие друг напротив друга по разные стороны совершенно разных миров.

Первую ночь провели в Ростове Великом — городе, представшем перед Дмитрием ещё издали суровым, приземистым силуэтом кремлёвских стен на самом берегу огромного, скованного льдом озера, простиравшегося до горизонта белой равниной. Местный воевода, наскоро предупреждённый гонцом Головина, встретил посольство с той же смесью растерянности и почтительности, что и все прежние хозяева по пути, — но самого Дмитрия в тот вечер куда сильнее занял не приём в воеводских палатах, а сам город: мощные земляные валы, белокаменные стены, а за ними — увенчанные множеством глав соборы, показавшиеся ему, повидавшему уже японские замки и укрепления, зрелищем совершенно особого, непривычного величия — не столько военного, сколько молитвенного.

Перед ужином один из местных священников, разговорившись с Дмитрием во дворе, предложил показать гостю соборную звонницу — не столько из любезности, сколько, как показалось Дмитрию, из