Крымский перелом - Эдуард Тен

Известие о полном разгроме османской эскадры в Синопской бухте привело султана в ярость. Стараясь внешне сохранять спокойствие, он был раздавлен этим сообщением. Несколько серьёзных поражений на Кавказе, осложняющих положение Анатолийской армии, а также неудачные действия в Дунайских княжествах — все эти события складывались в одну тревожную картину: Османская империя проигрывала войну.

На встрече с английским и французским посланниками султан молча выслушал их заверения, затем задал прямой вопрос:

— Когда ваши государства намерены оказать нам помощь и вступить в войну с Россией? Или ваши заверения и обещания — всего лишь слова? Османская империя взяла на себя бремя войны с Российской империей. Я не сомневаюсь в нашей победе, но она слишком дорого обходится нам. Сейчас наступает холодное время года, что сильно затрудняет ведение боевых действий. Но с наступлением весны, если коалиция не вступит в войну, я буду вынужден искать компромиссные решения с императором Николаем.

Посланники переглянулись. Англичанин первым нарушил молчание:

— Ваше величество, мы готовимся к вступлению в войну. Наши эскадры уже входят в Чёрное море. Франция также подтверждает свою поддержку.

Султан посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

— Я надеюсь, что ваши слова не разойдутся с делами. Время уходит. Наша армия и флот несут тяжёлые потери.

Славные и значимые победы на Кавказе и полный разгром османской эскадры в Синопе вызвали волну восторга и ликования во всей империи. Эйфория, охватившая императора Николая, вознесла его на самую вершину. Он чувствовал себя не просто мудрым руководителем, а великим кормчим могучей державы, которому наконец-то улыбнулась судьба. Он ощутил в себе силы решить вековой вопрос проливов, освободить славянские народы Балкан и, если потребуется, перекроить карту Европы по своему усмотрению. В его голове уже рождались грандиозные планы, а на лице всё чаще появлялась уверенная, почти надменная улыбка.

На ежемесячном докладе он с превосходством и некоторой снисходительностью посматривал на меня. Тихого и покладистого. В моих докладах не было ничего чрезвычайного или неприятного, что могло бы расстроить императора. Я в свою очередь стал лелеять в душе маленький росток надежды: а вдруг коалиция не решится вступить в войну с нами? Вдруг позволит нам добиться небольших успехов в войне с османами и лишь тогда станет давить нас своим авторитетом, когда вопрос разгрома Османской империи остро встанет на повестке международной политики? Но я знал: эта надежда — призрачна. За слишком большой радостью всегда следует большая неприятность. Необходимо было продолжать усиленно работать и продвигать задуманные планы, что я и делал.

Александр, также воодушевлённый успехами нашей армии и флота, стал верить в успешный исход войны с османами. Какое-то время мы продолжали общаться, обсуждая насущные проблемы, но той прежней близости в отношениях уже не было. Он стал более сдержанным, а иногда в его голосе проскальзывали нотки раздражения, которых я раньше не замечал.

— Пётр Алексеевич, — сказал он мне как-то, — Генеральный штаб выражает недовольство вашим вмешательством в его дела. Ваше требование, — последнее слово он выделил с особым нажимом, — усилить Крымскую группировку дополнительными силами, по их мнению, будет излишним. В их планах — усиление армии, действующей в Дунайских княжествах.

Я внимательно посмотрел на цесаревича. В его голосе не было прежней заинтересованности — только официальная сдержанность.

— Ваше высочество, я понимаю, что Генеральный штаб имеет своё мнение. Но позвольте напомнить: если англичане и французы вступят в войну, первый удар будет нанесён именно по Крыму, по Севастополю. Цель, уничтожить наше присутствие на Черном море. Усиление там — не прихоть, а необходимость.

Александр помолчал, затем ответил:

— Я передам ваши слова. Но впредь постарайтесь согласовывать свои предложения с Генеральным штабом. Это избавит нас от лишних разногласий.

— Слушаюсь, ваше высочество, — сказал я, не показывая эмоций. К чему? Моё мнение перестало иметь какое-либо значение в вопросах международной политики. Это почувствовали в окружении императора и сразу вокруг меня образовался вакуум и пока не смелые усмешки.

Я приказал усилить охранные мероприятия императорской фамилии и заодно моей. Это инициатива Леднёва. Он серьезно опасался попыток моей ликвидации.

Гурово. Штаб СИБ.

Утро начиналось уже в привычном для меня режиме: изучение поступивших докладов, сводок и прочей корреспонденции. Работа кипела, но я чувствовал, что день будет необычным.

— Командир, к тебе посетитель, — доложил Савва.

В кабинет вошёл подполковник Коренев Семён Ульянович.

— Ба… Анвар! — я встал и вышел из-за стола, обняв его с искренней радостью.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич, — смутился Семён. — Признаться, отвык за пять лет от того, что я — подполковник Коренев.

— Присаживайся, рассказывай.

Семён сел и начал докладывать:

— Согласно вашему приказанию, все дела в Александрии были свёрнуты в официальном порядке. Неофициально, через греков, мы наладили поставки хлопка, но объём сократился вдвое. Канал исправно работает, правда, стоимость транспортировки увеличилась…

Он подробно изложил обстановку в Александрии и Константинополе. Положение обострилось: участились антироссийские выступления, доходило до абсурда. Например, какой-то турок-патриот приказал забить насмерть русского раба за разгром османов в Синопе. Я внимательно выслушал Коренева, делая пометки.

— Вот что, Семён Ульянович, — сказал я, — вы получили подтверждение на награждение вас орденами Владимира четвёртой степени и Станислава второй?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Почему же я не вижу их на вашем мундире?

— Не успел получить у ювелира, — смутился Семён. — Сегодня обязательно решу этот вопрос.

— Вот и славно. Назначаю вам отпуск на два месяца. Счета свои проверили?

— Да, Пётр Алексеевич, — ответил Коренев, — только мне кажется, что набежала слишком большая сумма.

— И сколько, если не секрет? — улыбнулся я.

— Сто семьдесят восемь тысяч рублей.

— Разве это плохо? — усмехнулся я. — Что заработали, то и получили. Отдыхайте, Семён Ульянович, заслужили.

— А что потом, Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Дело для вас всегда найдётся, даже не надейтесь, — рассмеялся я. — Спрыгнуть с нашей тарантайки не получится.

Семён улыбнулся в ответ.

— Я и не собирался, Пётр Алексеевич. Просто хотел знать, что впереди.

— А впереди — новая работа, — сказал я. — Отдохните, наберитесь сил. А там видно будет.

Да, в случае необходимости можете продлить отпуск на месяц.

— Благодарю вас, могу