Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

— Что за дверь?

— Не знаю. Я видел только её. Она большая. Тёмная. За ней что-то дышит. И оно хочет выйти.

— И я её закрою?

— Ты должен. Но тебе это не понравится.

Он замолчал. Больше из него ничего не вышло. Я не давил. Сны Ворона сбывались с пугающей точностью, но он не мог их толковать. Он был ретранслятором, а не пророком. Радист, который слышит сигнал, но не знает языка.

Я сидел рядом с ним, грел ладони о жестянку с консервами и слушал, как за рекой кричат чайки. В голове у меня пусто. Никто не подсказывал, никто не комментировал, никто не отпускал саркастичных шуточек по поводу моего положения. Только я, тёплая жесть, и безмолвие. Безмолвие, которое давило сильнее, чем отсутствие магии. Раньше одиночество было привычным фоном. Теперь оно вышло на передний план и заняло весь экран.

Я вспомнил, как полгода назад, в самом начале, в той комнате интерната, Тишина первым делом спросил меня: «Саня, мы в астрале? Мы сдохли?» И как огрызался на него. И как он паниковал, когда Система зависла на нашей двойной сущности. И как советовал, предупреждал, считал, считал, считал. Шесть месяцев чужого голоса в голове. А сейчас тишина. Глухая. Полная. Такая, что хоть ложись и помирай от неё.

Тишина молчал. И от этого молчания мне хотелось выть.

* * *

Струги Красные встретили нас моросью и пустой платформой железнодорожной станции. Посёлок был из тех, о которых не пишут в путеводителях: ряд пятиэтажек, деревянные дома с печными трубами, магазин «Продукты» с вывеской, у которой не горела половина букв, и церковь с покосившимся крестом. Мы остановились на окраине, у заброшенной котельной. Воронцовы остались с машинами, Васильева пошла со мной.

Детский дом стоял на холме, за железным забором с облупившейся зелёной краской. Двухэтажный, кирпичный, с пристройкой котельной и спортплощадкой, на которой сохли лужи. Над крышей поднимался дым из трубы. Пахло варёной капустой, мокрым бельём и чем-то сладковатым, сиропом от компота.

На вахте сидела женщина с кислым лицом и вечной сигаретой. Васильева показала поддельное удостоверение инспектора опеки. Женщина покивала, даже не открыв его, махнула рукой в сторону лестницы.

— Игнатий? Второй этаж, игровая. Только он странный сегодня. С утра сидит, рисует. Не ест. Не говорит. У нас тут психолог по средам, но сегодня вторник.

— Странный как? — спросил я.

— Да сидит в углу и водит мелом по полу. Спираль рисует. Уже весь угол изрисовал. Я ему: «Игнатий, иди обедать», а он хоть бы слово. Так и сидит. Я уж и забыла про него. Зайдёте, может, уговорите.

Я поблагодарил. Мы поднялись на второй этаж. Коридор пах линолеумом и дезинфекцией. Слышно было, как где-то в классе диктор радио читает новости. На стенах висели детские рисунки: дома, солнце, машину. Маму никто не рисовал, потому что мам не было.

Игровая комната была пуста. Стулья составлены вдоль стен, столы сдвинуты, шведская стенка в углу прислонена к стене. Из окна, мутного от влаги, лился серый свет. И в дальнем углу, спиной к двери, сидел мальчишка.

Он сидел на полу, поджав ноги, и рисовал. Мелом. Прямо по линолеуму. Я подошёл ближе. Рисунок был спиралью. Тугой, правильной, расходящейся от центра линиями, которые он выводил с точностью, невозможной для детской руки. В центре спирали, там, где линии сходились в точку, мел упирался в пол и не двигался. Мальчишка не смотрел на рисунок. Глаза его были открыты, но смотрели в никуда, мимо линий, мимо стен, мимо меня. Рисовали руки. Они двигались сами.

Я остановился в трёх шагах. Мел скрипнул, описал ещё один виток, и мальчишка поднял голову.

У меня перехватило дыхание. Не от страха. От узнавания.

У него были мои глаза. Не похожие. Те же. Синие, с проблесками хаоса, с той глубиной, какую я привык видеть только в зеркале, и то в те редкие минуты, когда зеркало показывало не Сашку Громова, а Эймона, охотника из мёртвого мира.

— Ты опоздал, — произнёс десятилетний мальчишка голосом, который не мог принадлежать ребёнку. Глубоким, ровным, с лёгким гулким эхом, словно он говорил из пустого зала. — Я уже начал вспоминать.

Васильева за моей спиной охнула. Я слышал, как она отступила на шаг. Я не обернулся. Я смотрел на мальчишку, а мальчишка смотрел на меня, и между нами стояло безмолвие, которому здесь не место было. Это безмолвие было другим. Не моим. Не тем, к которому я привык. Чужим. Рабочим. Как гул серверной стойки.

Кинжал лежал в кармане куртки. Я купил его в ломбарде в Новгороде, за бесценок, за трёшку, которую мне сунул Аркадий на дорогу. Обычная сталь. Тупой клинок, деревянная рукоять, кожаные ножны. Никакой магии. Никакой Искры. Просто железо.

Игнатий был беззащитен. Физически. Маленький, худой, в застиранной интернатовской футболке и шортах, босой, с коленками, ободранными, как у всех мальчишек его возраста. Одно движение, и всё закончится. Архитектор Эпсилона не вырастет. Приказы на зачистку не будут подписаны. Чистильщики не будут собраны. Я прокручивал этот вариант в голове все сутки дороги. И сейчас, стоя перед ребёнком, прокручивал снова. Одно движение. Стереть угрозу в зародыше.

Рука моя потянулась к карману. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Игнатий смотрел на меня. Он видел. Он знал, что у меня в кармане. Знал, о чём я думаю. И ничего не делал. Не убегал. Не звал на помощь. Не просил. Только смотрел моими глазами и ждал.

Я вытащил кинжал. Повертел в руке. Лезвие тускло блеснуло в сером свете из окна. Мальчишка опустил взгляд на клинок, потом снова поднял на меня. И на его лице, детском, веснушчатом, проступила улыбка. Маленькая. Не радостная. Знакомая. Так улыбался я, когда-то, в другой жизни, глядя на противника, который пытался меня убить и не понимал, что уже проиграл.

Я опустил кинжал. Убрал в ножны. Сунул обратно в карман.

— Говори, — сказал я. — Я слушаю.

Игнатий кивнул. Медленно, по-взрослому. И заговорил.

* * *

Он говорил долго. Голос его не менялся. Ни громкости, ни интонации. Текст лился из него, как лента из магнитофона.

— Я не ребёнок, — произнёс он. — Я фрагмент Системы. Запасной исполнитель. Когда ваш Эпсилон был уничтожен, а Дзета заражён и схлопнут, Система активировала последний протокол. Внедрить