Манчжурский хват 1 - Константин Градов
— Ракету увижу — свистну и пойду, — первым сказал Белов. — Не увижу — не пойду, Михаил Викторович, хоть вы мне приказ на гербовой бумаге пишите. Она у меня сегодня людьми гружёная, а не рельсами. Её на мосту ни поддать, ни осадить по-быстрому: дёрну — у Овчинникова носилки поедут, а осаживать под пулями мне с ней некуда, позади четыре вагона и разъезд. Мне знать надо до изгиба, а не когда я уже на пролёте стою и думаю.
— Одна ракета. Свистнешь — значит, понял. Других сигналов не будет.
— Одна, — повторил Белов и посмотрел вдоль состава к хвосту. — А велосипед где?
— В третьем. На грузовом месте.
— На каком боку?
Этого я не знал. Белов прочёл ответ у меня на лице, слез с подножки и сам пошёл к третьему вагону, придерживая перевязанную руку здоровой.
— Марья Тимофеевна! Её цепью кверху надо класть, слышите? Цепью кверху, а не как сейчас. Звёздочка у неё одна, другой до самого Харбина не найдёшь, а если на цепь мешок поставить, она соскочит, и спица под мешком пойдёт винтом, а спицу выпрямлять — это вам не рельс выправить, тут рука нужна, которой у меня теперь нет. И сверху на неё не садиться. И Жука к ней не пускать, он седло грызёт, я видел.
— Старый, — сказала Марья Тимофеевна из двери, — у меня собака, каша и полвагона народу. Твою машину на двух колёсах никто не тронет. Иди к своей, пока она без тебя не уехала.
Белов постоял, посмотрел на мешковину, потом на меня и пошёл к своей.
У хвостового вагона меня ждали Лю Шэн и Павел. Лю поклонился и заговорил — долго, прижимая к груди широкие ладони, и посреди речи показал рукой на север, потом на племянника, потом на небо, а под конец на меня. Мальчишка сидел у самой двери на узле и смотрел на восточные сопки. Павел дослушал, глядя в землю, и поправил рукав.
— Господин Лю благодарит за семью. Его родные уже у северного жилья и ждут. — Павел помолчал. — И просит, чтобы племянник ехал не у двери.
Стенки у крытых вагонов были дощатые. Пулю с сопки такая стенка держала не лучше, чем бельё на верёвке, а этого мальчишку у меня однажды уже закрыли собой.
— Переведи всем в вагоне, — сказал я. — До изгиба сидите, как сидите. Перед мостом все на пол, вдоль западной стенки, восточную дверь закрыть. Встанете, когда скажет солдат.
Павел перевёл. Лю повторил то же ещё раз, громче и длиннее, для тех, кто не расслышал, и мальчишку пересадили с узла на пол у западной стенки. Солдат у двери на всякий случай повторил всё по-русски и показал рукой на пол.
Павел спрыгнул на землю и отряхнул колени.
— Михаил Викторович, я остаюсь при последних, — сказал он. — При последних — это при вас или при Борисе Ивановиче? Вы уходите к мосту.
— Пока я у моста — при Борисе Ивановиче. Вернусь — при мне.
— При Борисе Ивановиче, — повторил Павел так, будто записал.
Вера Николаевна стояла у первого вагона за тендером и в вагон не садилась. Место это я выбрал ей сам: на остановках бумаги понесут в будку, и тот, кто их проверяет, должен оказаться у будки раньше бумаги. Сумка её стояла на подножке. Сама она была одета по-дорожному, волосы убраны высоко и туго, как перед сменой. Смотрела она не на меня, а на станционный дом, где в окне аппаратной ещё горела лампа.
— Ваше место в этом вагоне, Вера Николаевна.
— Моё место у аппарата, Михаил Викторович. — Сказано это было так, что путеец на тормозной площадке над нами перестал возиться с винтом. — Борис Иванович работает одной рукой. Связь разъезда держится на двух людях. Вы увозите одного из них вместе с ранеными и кухней.
— Связь разъезда продержится до вечера. Может, меньше. Провод перережут в любом месте между нами и Хайчэном, и тогда вы здесь будете уже не телеграфист. Вы будете ещё один человек, которого мне надо вывезти вторым рейсом.
— Значит, вывезете вторым.
— Второй рейс ещё надо заработать.
Она повернулась ко мне.
— Тогда скажите прямо, что не хотите держать женщину под огнём. Это я хотя бы пойму. Не соглашусь, но пойму.
— Под огнём вы мне держали аппарат, когда горел двор, и держали лучше половины моих солдат. — Путеец наверху на всякий случай отвернулся к своему колесу. — Дело не в этом. Данилов у Сакаи. Старый порядок он знает, ваши ленты читал, станции до Хайчэна знает не хуже вас. У поезда будут остановки. На любой станции кто-нибудь подаст Белову бумагу: встать, ждать, вернуться, отдать машину. Кто её проверит? Овчинников? Марья Тимофеевна?
— Новый ответ знает Борис Иванович.
— Борис Иванович остаётся здесь, на этом конце. Мне нужен человек, который знает ответ, на том конце: там, где поезд будет стоять, и там, где Белова будут отпускать обратно за нами. Отпустят его по бумаге Данилова — мы машину не дождёмся. Или дождёмся не её.
Вера помолчала.
— Вы это сейчас придумали, — сказала она. — Чтобы я села в вагон.
— Я назначил вас в первый рейс вчера вечером. Вы не возразили.
— Я и не согласилась. — Она посмотрела на станционный дом, потом опять на меня. — А вы?
— Я с последними.
— Почему вы? Есть Фомин. Есть Борис Иванович. Начальник команды может встретить второй рейс на севере, так даже правильнее.
В девятнадцать лет, рядовым, я работал на аварийном месте после схода цистерн, и оттуда нас вывозили тремя машинами. Первой ушли обожжённые и повар, второй — половина роты, а ротный остался с последним взводом у насыпи и сел в последнюю машину, когда в ней уже ехали стоя. Уедь он первым, мы бы до вечера стояли на насыпи и смотрели на дорогу, а так до вечера работали и не заметили, как за нами пришли. Без малого тридцать лет после того я уезжал с аварийных мест последним и другого порядка не знал.
— Первыми уезжают те, кто не может стрелять, — сказал я. — Последним уезжает тот, кто решал, кому ехать первым. Людей делил я, Вера Николаевна, и отвечать за то, как поделил, буду я. Не вы и не Борис Иванович.
— А машину вы когда