Манчжурский хват 1 - Константин Градов

— Как телеграфистка я вас понимаю, — сказала она наконец. — Проверка правильная. Ленту я проверяю и тогда, когда передавал человек, которому я верю, а тогда особенно. — Она помолчала. — Только вы сейчас разговариваете не с телеграфисткой. Я думала, что после водокачки сижу с вами по одну сторону доски. А оказалось — я на доске.

Можно было сказать ей про фуражку на гвозде. Через минуту она снова сидела бы по мою сторону доски, а через две смотрела бы на дверь, за которой напевал Данилов, так, что заметил бы и он. Про фуражку я промолчал.

— Вы на доске, — сказал я. — Да, проверял. И извиняться сегодня не стану: проверка ещё не кончилась.

— Я и не прошу. — Она сложила записку вдвое, потом ещё раз и убрала в карман юбки. — Это я оставлю у себя. Если ротмистр когда-нибудь спросит, когда вы меня проверяли, я покажу ему и число, и час. Он любит точность.

— Вера Николаевна…

— Михаил Викторович. — Она повернулась к аппарату и положила руку на ключ. — Я у аппарата до десяти. Если вам понадобится связь, связь будет. Всё остальное вы сегодня уже проверили.

Хайчэн вызвал Каменный с каким-то вопросом. Она быстро и ровно застучала ответ, не глядя на меня. Кружка с чаем так и стояла на краю стола под блюдцем. Я постоял и вышел.

На крыльце Данилов наматывал на палец всё тот же обрывок ленты. Он посторонился, пропуская меня, и кивнул на дверь.

— Строгая сегодня Вера Николаевна. Вы не берите к сердцу, Михаил Викторович, она перед сменой со всеми так.

Я пошёл через пути к южной горловине, к машине Белова, ждать Крылова. Часы показывали без двадцати семь.

В семь было тихо. Я стоял у будки, Белов сидел на своём месте у регулятора, Гусев подкладывал в топку по полену, и над трубой поднимался ровный дымок, которого с крыльца станционного дома за складом не было видно. Солнце село в гаолян, с юга тянуло теплом от нагретой за день насыпи. Тишина в семь ничего не доказывала, ни за Веру, ни против: Сакаи мог не захотеть, мог опоздать, мог выбрать другой час. Я смотрел на часы прежнего Ладыгина и так старательно ни о чём не думал, что Белов дважды спросил, налить ли мне чаю, и оба раза налил, не дождавшись ответа.

В восемь, минута в минуту по моим часам, на юге ударили выстрелы. Сначала вразнобой, сухо, потом залпом и опять вразнобой; звук шёл оттуда, где в версте с небольшим лежал первый разрыв, и в вечернем воздухе был такой отчётливый, будто стреляли за складом. Белов в будке перестал сопеть.

— Гусев, — сказал он. — Вы дверцу прикройте, пожалуйста.

Стрельба оборвалась так же разом, как началась. Восемь вечера стояло только в записке Данилова. Но по ящикам там били или по Крылову с двумя, отсюда было не разобрать, а на звук не сажают и не вешают. Крылов лежал там же, в гаоляне, в сотне шагов от ящиков, и если японцы нашли его, а не ящики, то бежать мне надо было совсем не к аппарату.

— Поедем? — спросил Белов.

Спросил он тихо и руку держал на регуляторе.

— Нет. Стоим.

Крылова сначала стало слышно, потом видно: он бежал по шпалам в сумерках и минут через десять после выстрелов остановился у будки, отдышался и поправил ремень винтовки.

— Ваше благородие. Разрешите доложить.

— Говори.

— Ровно восемь, по моим. Пятеро, с востока, из гаоляна. Были ещё, по вспышкам, — сколько, не скажу. Били по ящикам, недолго. Ящики разбиты. Ушли обратно на восток. Наши целы, лежат, смотрят.

Я побежал.

Через пути, мимо склада, мимо обугленного навеса, через рампу — к станционному дому, где на крыльце никого не было, а в окне аппаратной горела лампа. Вера сидела у аппарата прямая, с рукой на ключе, и обернулась, когда я влетел. Стул у второго стола был пуст и отодвинут, гвоздь у двери пуст. Дверь на заднее крыльцо, которую к ночи запирали на засов, стояла открытой, и в неё тянуло сыростью и дымом от кухни.

— Где Данилов?

— Ушёл ужинать. Без четверти восемь. — Вера смотрела на моё лицо. — Обещал принести и мне.

Она встала, протянула руку к полке над его столом, где после сдачи смены лежала кодовая книга, и провела ладонью по доске. На ладони осталась копоть. На полке, в копоти, осевшей после пожара, светлел чистый прямоугольник.