Северный ветер - Алекс Крэйтон
В Сумпу их приняли не сразу: два дня пришлось провести в отведённых покоях, ожидая, пока Огосё освободится от иных, более неотложных дел, — и лишь на третье утро их провели через ставшую уже привычной анфиладу залов в тот самый небольшой, обжитой покой, где старый правитель предпочитал вести свои самые важные беседы.
Иэясу, в этот раз облачённый непривычно скромно — в простое тёмное кимоно без всякого шитья, более похожее на одеяние учёного монаха, нежели верховного правителя страны, — сидел у невысокого столика, заваленного свитками карт, и, когда Сигэнорри и Дмитрий, войдя, склонились в положенном поклоне, махнул рукой, разрешая подняться раньше обычного.
— Довольно, довольно, — произнёс он с той обманчивой домашней простотой, что Дмитрий уже научился распознавать как знак самого пристального внимания старика ко всему происходящему. — Сакакибара-доно, я позвал тебя не для долгих речей, а для того, чтобы ты сам стал свидетелем того, что я намерен сделать. Дзимитори-доно, подойди ближе.
Дмитрий, стараясь не выдать волнения, приблизился на положенные три шага и вновь опустился на колени.
— Минувшей зимой, — заговорил Огосё, обращаясь уже не столько к нему, сколько, кажется, ко всем присутствующим сразу, будто заранее готовя слова для тех, кто позже спросит его о причинах содеянного, — твои руки и твой разум послужили не одному лишь дому Сакакибара, но и самому сёгунату. Мои плотники, мои инженеры, мои военачальники в один голос говорят мне одно и то же: то, что этот человек принёс с собой из-за моря, стоит дороже любого груза шёлка или пряностей, какой привозят к нашим берегам южные варвары. Я долго размышлял, чем можно достойно отметить подобную службу, и пришёл к выводу, что звания простого самурая, каким бы почётным оно ни было, для этого уже недостаточно.
Он сделал паузу, взял со столика свиток, перевязанный шёлковым шнуром цвета глубокой охры, и продолжил, разворачивая его неспешными, почти ритуальными движениями:
— Отныне, властью, данной мне как основателю дома Токугава и как тому, кто и поныне направляет дела правления через сына моего Хидэтады, я жалую тебе, Дзимитори— звание хатамото — прямого вассала сёгунского дома, стоящего под знаменем самого сёгуна, минуя посредничество прочих господ.
Слово это — хатамото, «стоящий под знаменем», — Дмитрий уже слышал не раз за минувшие месяцы придворной жизни и хорошо понимал его вес: так называли не рядовых самураев, состоявших на службе у того или иного даймё, а тех немногих избранных воинов, чей доход не достигал десяти тысяч коку риса — порога, за которым начиналось собственно даймёйское достоинство, — но кто при этом считался вассалом не какого-либо владетельного дома, а лично самого сёгуна, имел право на аудиенцию при определённых условиях без посредников, право носить определённые гербы и знаки отличия, недоступные простым самураям, и, что важнее всего прочего, право на собственный, пусть и небольшой, но не отчуждаемый земельный надел, передаваемый по наследству.
— Тебе назначается надел в семьсот коку риса ежегодного дохода, — продолжал Огосё, — в провинции Мусаси, неподалёку от самого Эдо, — земли эти прежде принадлежали одному дому, что не сумел сохранить верность в смутные годы после Сэкигахары, и ныне свободедля нового пожалования. К наделу этому прилагается право содержать собственную небольшую дружину — не более двадцати копий — и право на герб, который отныне будешь носить наравне с фамильным гербом дома Сакакибара, если пожелаешь его сохранить: три перекрещенные стрелы, но обрамлённые кругом — знак того, что отныне ты не только вассал прежнего своего господина, но и слуга самого сёгунского дома. Помимо того, тебе жалуется право доступа во внутренние покои замка Эдо в дни определённых церемоний — то право, каким не может похвастать даже иной даймё с куда более древним родом, — и право личной аудиенции у сёгуна и у меня самого без долгого ожидания в общей очереди просителей, если дело твоё будет сочтено достаточно важным.
Дмитрий, слушая это перечисление привилегий, чувствовал, как немеют от волнения колени, упёртые в холодный пол, — но куда более, чем сами перечисленные милости, поразило его иное: Огосё, закончив говорить, поднял на него взгляд и произнёс уже без всякой торжественности, тем самым домашним, почти доверительным тоном, каким вёл обычно свои неторопливые беседы за чаем:
— Знай, Дзимитори, что я делаю это не по одной лишь щедрости и не по одной лишь благодарности за твои мосты и башни. Страна наша долго жила замкнуто в самой себе, зная о внешнем мире лишь то, что приносили к нашим берегам южные варвары да немногие торговцы из Китая и Кореи. Ты — первый человек из земель, лежащих далеко на севере, от которого я слышу не проповедь чужого бога и не список товаров для продажи, а рассказ о ремёслах и порядках страны, о которой прежде я не знал почти ничего. В этом для меня самом отдельная, особая ценность, которую я не намерен упускать из виду.
Сигэнорри, всё это время хранивший почтительное молчание, при этих словах коротко поклонился и, когда позже, уже за пределами покоев, Дмитрий, всё ещё не вполне пришедший в себя от случившегося, попытался неловко заговорить о том, не ущемляет ли новое его положение прежнюю службу дому Сакакибара, даймё лишь усмехнулся в усы и покачал головой.
— Огосё спрашивал моего согласия прежде, чем объявить тебе о своём решении, — произнёс он. — И я дал его без колебаний. Хатамото, состоящий на прямой службе у сёгуна, но сохраняющий добрые связи с прежним своим господином, — редкость, но не небывалость: такое бывало и прежде, когда дом желал возвысить особо отличившегося вассала, не теряя при этом его службы вовсе. Ты остаёшься моим человеком по духу и по прежней присяге, Дзимитори, но отныне земля твоя и меч твой служат ещё и напрямую дому Токугава. Это честь не для одного тебя — это честь и для дома Сакакибара, вырастившего подобного вассала.
Весть о пожаловании чужеземцу звания хатамото