Северный ветер - Алекс Крэйтон
Дмитрий, разглядывая гомонящую под колоннадой толпу купцов, размахивающих бумагами и выкрикивающих цены на что-то невидимое глазу, ощутил, пожалуй, самое сильное потрясение за весь день — не потому, что зрелище это было ему незнакомо (напротив, оно живо напомнило кадры из документальных фильмов о торговых биржах Европы в его мире), а потому он с холодной, отчётливой ясностью осознал: перед ним — не диковина ушедшей эпохи, а тот самый росток, из которого триста лет спустя вырастет весь тот финансовый мир, что он покинул, оказавшись волей случая у берегов средневековой Японии. Акции компании, что покупались и продавались прямо здесь, на этом дворе, были, если верить объяснениям клерка, первыми в своём роде во всём известном мире, — и Дмитрий, слушая эти объяснения, невольно подумал, что видит сейчас не просто занятную новость, а нечто вроде будущее семя, из которого суждено в будущем прорасти целой эпохе, для его нынешних спутников ещё немыслимой, а для его собственной памяти — давно свершившейся историей.
Вечером того же дня, когда дружина устроилась на ночлег в отведённом компанией доме для почётных гостей — просторном, но неуютно узком по японским меркам здании в четыре этажа, где лестницы оказались настолько крутыми, что напоминали скорее приставные лестницы в трюм, чем домашние переходы, — Ротгирс, освободившись наконец от дневных хлопот, пришёл разделить с Дмитрием и капитаном Манном скромный ужин, а заодно обсудить дальнейший путь.
— Директора компании, — сообщил голландец, усаживаясь за стол и с явным удовольствием принимаясь за поданную баранину, — вне себя от любопытства, Дзимитори-сан. Не пройдёт и недели, как о вашем прибытии будет знать весь город, а следом, надо думать, и Гаага, и, чего доброго, сам двор в Лондоне. Мне уже намекнули, что бургомистр желал бы принять вас лично, прежде чем вы продолжите путь.
— Мы можем позволить себе такую задержку? — спросил Дмитрий, вспоминая, с какой тревогой Ротгирс прежде торопил команду у Столовой бухты.
На этот вопрос ответил Манн, до того молча цедивший вино и, судя по сосредоточенному выражению лица, обдумывавший нечто более насущное, чем светские визиты.
— Не более двух-трёх дней, — произнёс англичанин со всей возможной твёрдостью. — Помните, Дзимитори-сан, о чём мы уговаривались ещё в Ураге: Амстердам — не конец нашего пути, а лишь перевалочная пристань. Дальше нам предстоит идти на север, в Белое море, к Архангельскому городу — а тамошняя навигация милостива не круглый год, как здешние воды, лишь считанные летние месяцы, пока льды не сковали горло залива.
Дмитрий, ощутил при этих словах лёгкий укол беспокойства — слишком свежи ещё были в памяти месяцы, проведённые в открытом океане, чтобы с лёгким сердцем думать о новом, хотя и куда более коротком переходе.
— Расскажите мне подробнее об этом пути, — попросил он.
Ротгирс, отодвинув тарелку, придвинул к себе чистый лист бумаги и обмакнув перо, принялся быстрыми, уверенными штрихами набрасывать очертания берегов — работа, в которой чувствовалась рука человека, чертившего подобные карты не в первый раз.
— От Амстердама, — начал он, — путь лежит вдоль голландского и немецкого побережья на север, мимо Гельголанда, затем вдоль датских земель — здесь, у пролива Скагеррак, придётся решить, идти ли восточным путём через Балтику, к чему я решительно не советую прибегать: датская корона держит проливы под своей пятой и берёт с каждого корабля пошлину, какую сочтёт нужной, а порой и вовсе задерживает суда без видимой причины, если сочтёт груз лакомым. Мы же пойдём западным путём — вдоль берегов Норвегии, всё дальше на север, покуда земля не начнёт заворачивать к востоку, к Нордкапу — крайней точке всей Европы, откуда открывается уже море Баренца.
— А оттуда? — спросил Дмитрий, вглядываясь в набросок.
— Оттуда, — продолжил Ротгирс, — курс на восток и немного к югу, вдоль Кольского полуострова, покуда не откроется горловина Белого моря — узкий, коварный пролив, где течения и туманы губили не одно судно за последние полвека. Английские купцы первыми проложили этот путь лет шестьдесят назад, ища северную дорогу в Китай, да нашли вместо Китая Московию — с тех пор через Архангельский город, что стоит в устье реки Двины, идёт вся торговля англичан и наша, голландская, с царством Московским: пенька, воск, меха, лес корабельный — всё, чем богата эта суровая земля, течёт через тот единственный порт, ибо иных морских ворот к Московии до сих пор не открыто.
— И сколько времени займёт этот путь? — уточнил Дмитрий.
— При попутном ветре — недель шесть, может, семь, — ответил Манн. — Но вот в чём загвоздка, Дзимитори-сан: Архангельская гавань свободна ото льда едва ли долее трёх-четырёх месяцев в году, с исхода весны до начала осени. Мы и без того запаздываем против обычного срока — иные караваны выходят из Европы к северным водам уже в мае, чтобы наверняка застать порт открытым. Задержись мы в Амстердаме дольше положенного, рискуем застать горловину Двины уже подо льдом, и тогда придётся зимовать либо здесь, либо в норвежском порту, потеряв понапрасну добрых полгода.
Известие это, произнесённое со всей прямотой бывалого морехода, заставило Дмитрия помолчать, обдумывая услышанное. Полгода промедления означали полгода лишней разлуки с домом, с О-Тиё и детьми, — а мысль эта, сколько бы Дмитрий ни закалял себя долгими месяцами пути, по-прежнему отзывалась в груди тем же тупым, тянущим беспокойством, что и в первый день расставания.
— Тогда решено, — сказал он, поднимая чарку с тем же спокойным упорством, что не раз помогало ему в трудные минуты этого долгого путешествия. — Три дня на визит к бургомистру, пополнение припасов — и снова в путь.
Ротгирс, подняв свою чарку в ответ, кивнул с тем сдержанным уважением, какое за месяцы совместного пути привык выказывать решениям своего спутника.
— Что ж, Дзимитори-сан, — произнёс он, — тогда позвольте дать вам ещё один совет, прежде чем мы продолжим: в северных водах, у берегов Норвегии и Кольского полуострова, ваши воины впервые узнают, что такое настоящий холод — не тот, что бывает зимой