Шестимерный - Артём Полевой

— Да что людям сделается! — отмахнулся староста.

И потом заорал на всю площадь:

— Мужики! Разгружай!

А дальше начали снимать бочки, и вот тут я наконец узнал, что мы, собственно, везли.

В бочках была плотная тёмная масса, похожая на мясной фарш, только поровнее и, если приглядеться, чуть волокнистая. Когда сняли крышку, запах пошёл такой, что у меня немедленно потекли слюнки, хотя я всю дорогу ехал рядом с этим добром и вроде бы давно принюхался.

— Дядь Сивак, — сказал я, берясь за бочку с другой стороны, — теперь-то скажете?

Сивак крякнул и посмотрел на приказчика. Приказчик махнул рукой.

— Ай, ладно. Всё равно вся деревня сейчас увидит. Филон это, парень.

— А это чего?

— А это, — сказал Сивак, — трава такая, растёт на юге, в заливных местах, и на вид сорняк сорняком, лопух с толстым стеблем. Всё дело в том, что когда стебель дозревает, внутри у него скапливается плотная белая мякоть, и вот эту мякоть перетирают, добавляют муку, воду и соль и заводят как тесто. А получается из этого масса, которая по виду, запаху и вкусу почти не отличается от сырого мяса, и пахучий, ужас. У нас его не жалуют, дорого возить, а на юге беднота им в голодные годы кормится, и ничего, живут.

— И что, вкусно?

— Да ты чего, — фыркнул он, — никакого вкуса вообще, тесто тестом. Нюхаешь и думаешь, что мясо, а положишь в рот и плюнешь. Только нам его не ради еды привезли.

— А ради чего?

Сивак поставил бочку на землю и разогнулся.

— Ты ж с нами эту дорогу проехал, сам бы мог догадаться, ради чего. Приманка это, самая лучшая приманка для зверья, какая только бывает.

Наши мужики к тому времени уже вторую неделю копали ловчие ямы на восточной стороне, ставили колья и валили деревья на подходах. Только толку от этих ям, как объяснил мне потом Гужа, было бы немного, потому что зверя в них надо ещё загнать.

— Без этого нам вообще делать нечего было бы, — сказал Гужа, когда я его спросил напрямую, — Ямы копай не копай, а он мимо пройдёт и в деревню полезет. А так поставим бочку рядом с ямой, сами дыры прикроем чем — и зверь сам придёт, куда нам надо.

Теперь мне стало понятно и всё остальное. И почему обоз шёл под парусиной в два слоя, и почему за шесть дней просили восемь серебром, и почему Стень, услышав одно-единственное слово, отложил перо и сказал, что пойдёт сам.

Мы ехали через лес, полный зверья, с четырьмя телегами самой лучшей приманки на свете, накрытыми рваной парусиной. Теперь понятно, почему Система выдала Кромку…

Обоз оставили на площадке у колодца, потому что тащить бочки к ямам собирались только на другой день.

А к вечеру Стень собрал мужиков и велел сколачивать вокруг телег загородку.

— Зачем же? — не понял Гужа.

— От птиц, дурья твоя голова, — сказал Стень, — Ты вон у людей спроси, каково нам было. Ставьте каркас и щиты сверху, косо, внахлёст. Чтоб сверху ни одна щель не осталась.

— Так это ж работы до ночи!

— Значит, до ночи и будете. Или хочешь, чтоб к утру у тебя тут всё Сумежье в небе висело?

Гужа спорить не стал.

Работали они дотемна, а Стень все эти часы просидел на бревне и командовал стройкой. Я сидел рядом с ним.

— Птиц я не учёл, — сказал он в какой-то момент, глядя на работу, — Двадцать два года в деле, а такой дурости не учёл. Про волков думал, про медведей думал, даже про кабанов не забыл. А что запах и пернатых привлечь может, мне в голову не пришло.

Он полез в кошель.

— Держи.

И положил мне на ладонь серебряный.

Я на него смотрел, наверное, с полминуты.

Целый серебряный, крупный, с профилем короля, из тех, каких у меня в руках отродясь не бывало. За обычную работу на подхвате мне платили по три-четыре медных, а тут за одну ночь дали столько, сколько отец выручает за зимнюю ходку со шкурами, и половину того, что получала наша семья каждый месяц от Весиной школы.

— Это много.

— Так ты заслужил, — сказал Стень. — Ты за ночь сколько птиц снял, а? Если бы они порвали парусину до конца, к утру на этот запах пришло бы всё Сумежье разом, и никакого Вала мы бы уже не дождались, потому что он бы случился прямо там, на дороге.

Он помолчал и добавил уже ворчливо:

— И вообще, я тебе лично очень благодарен. Считай это премия за хорошую и долгую работу.

— Спасибо!

— Иди уже, трудяга. И поешь чего-нибудь, на тебе лица нет.

Серебряный лежал у меня в кулаке, и сжимал я его так, что к утру на ладони остался отпечаток.

Радовался я конечно, что всё закончилось хорошо, вот только вместе со всей этой радостью в голове очень настойчиво крутилось совсем другое.

Пока мы везли четыре телеги приманки через лес, на нас напало бесчисленное количество зверей. Это было тяжко, и это притом, что рядом с обозом шли два опытных авантюриста, а Вал ещё даже толком до нас не дошёл.

А когда он начнётся, ни Стеня, ни Ржи в Лозе не будет, потому что обоих к тому времени поставят держать Брод.

И против кучи зверья будут только отец и деревенские мужики. Ну и я, конечно.

Про человека с золотым жетоном я сначала услышал в Броде, совершенно случайно.

Дело было в начале июля, я домывал пол в конторе, а Стень сидел над своими бумагами и вполголоса ругался с заезжим искателем, который третий день не мог найти способ добраться до Хнысцев — второго по величине города Урмени. Оно и не удивительно — из Брода все купцы отправлялись в столицу, а оттуда уже в Хнысцы, а ему надо было сразу же найти попутчика до этого города из Брода.

И вот этот искатель, уже уходя, обронил, что в «Медведе» вторые сутки гуляет какой-то приезжий, богатый и весёлый, наливает всем подряд и расспрашивает про старые времена.

Стень поднял голову.

— Про какие такие старые времена?

— Да про всякие. Кто тут раньше ходил, кто из наших чего стоил. Про "Пятерых" вон вчера полвечера выспрашивал.

Я, помню, обернулся с тряпкой в руках, а Стень даже не пошевелился.

— Ну и пусть выспрашивает, — сказал он совершенно спокойно. — Иди, Гнат, завтра к нам купцов пятнадцать