Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Серебряный не появлялся. Ррык лежал на прежнем месте и на этот раз глаз не открыл вовсе, только хвост шевельнулся, отмечая мой приход. Анна лежала в той же позе, и монитор держал семьдесят два.

Свежий лист наблюдений рассказал мне больше монитора. Ночная сестра честно вписывала почасовые цифры, и в колонке самостоятельных дыхательных попыток цифры росли.

Медленно, на единицу за часы, но росли. Аппарат уступал ей дыхание, вдох за вдохом, и Шаповалов утренней записью уже снизил поддержку ещё на ступень. Я подержал в пальцах её запястье. Пульс был ровный, наполненный. Я поймал себя на том, что ком в горле на этот раз не пришёл. Пришло другое, рабочее: терпение. С этой пациенткой мы теперь играли вдолгую.

— Держитесь, — сказал я вслух, потому что Ника права насчёт слуха. — У вашего сына сегодня сложный день. Постарайтесь к вечеру его не перещеголять.

В ординаторской пахло свежим кофе. Это был запах боеготовности. Команда собралась вся, до единого человека, выспавшаяся и переодетая в чистое. На доске рядом с моим вчерашним планом появились новые пометки — Зиновьева с утра уже прогнала контрольные пробы, а Кормилин, прибывший в шесть с перфузионной бригадой, расписал заправку контура. Сам перфузиолог, по докладу Семёна, с рассвета жил в оперблоке и разговаривал там со своим аппаратом нежнее, чем иные разговаривают с жёнами.

— Доброе утро, — я взял протянутую Коровиным кружку. — Начало в девять, как договаривались. Распределение следующее. Первый ассистент — Семён. Наркоз на Тарасове, потому что Воронова с утра выдернули на экстренную в больницу, расслоение аорты, так что, Глеб, пациент-камень сегодня твой, и протокол индукции по готовности кровотока твоя зона. Зиновьева — мониторинг, лаборатория, гемообмен, право вето на скорость обмена остаётся за тобой. Лена, ты у стола, страхуешь биокинезом, если при запуске ритм пойдёт вразнос или панцирь даст трещину не туда, твои руки будут последним рубежом. Захар Петрович, с тебя подача и непрерывное охлаждение пилы, физраствор литрами. Кормилин — контур. Вопросы?

— Один, — Грач отделился от стены и сделал шаг вперёд. Выглядел он лучше вчерашнего, серость с лица ушла, и говорил он ровно, заранее отрепетированной фразой. — Я хочу ассистировать на ране.

В ординаторской стало заметно тише.

— Нет, — сказал я.

— Илья

— Денис, ты лучший диагност из всех, кого я встречал, и сегодня твоя голова нужна мне у мониторов, рядом с Зиновьевой, целиком. На ране будет ювелирная работа по камню в миллиметрах от живого миокарда. Там нужна мышечная память, тысячи часов у стола, руки, которые сами знают, на сколько граммов давить. Это нарабатывается годами, и у тебя этих лет не было. Всё, обсуждение закрыто. В девять в оперблоке.

Я поставил кружку и вышел в коридор Я слышал за спиной шаги, скрип чьих-то кроссовок, голос Тарасова, вполголоса повторявшего этапы индукции.

На середине коридора меня дёрнули за рукав. Сильно, разворачивая, и я остановился. Шаги за спиной стихли разом.

Грач стоял передо мной, держа меня за рукав, и от его утренней ровности не осталось следа. Скулы пошли пятнами, дыхание было быстрым, и говорил он громко, на весь коридор, потому что тихо у него уже не получалось.

— Я знаю его тело лучше любого человека в этом здании! У меня в голове вся его томография, все срезы, до миллиметра, я могу закрыть глаза и пройти его грудную клетку наизусть — где истончение, где слой, где панцирь отойдёт, а где впаян! Ты получишь навигатор, который не ошибается! — он втянул воздух. — Илья. Для меня это важно. Я стоял рядом, когда он умирал. Это я первым сказал «хватит», остановил Семёна и согласился со смертью, которой не было. Дай мне шанс вернуть его. Своими руками. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему хуже всего. Грач, считавший когда-то людей колонками цифр, слово «пожалуйста» выучил поздно и пользовался им редко.

Я смотрел ему в глаза. Долго, секунд пять, которые в тихом коридоре тянулись как минута. Гордыни в этих глазах не было. Гордыню я бы отправил к мониторам без разговора. В них стояло отчаяние должника, которому нужно заплатить, и я знал это отчаяние лично: с ним я когда-то вламывался в операционную к Захаровой против всех уставов этого мира.

— Ты второй ассистент, — сказал я. — Мойся.

Грач выпустил мой рукав. Кивнул, развернулся и зашагал к оперблоку первым, на ходу закатывая рукава, и Семён, проходя мимо меня, позволил себе четверть улыбки.

В предоперационной мы мылись втроём, в ряд над длинной мойкой, и привычный ритуал делал своё дело. Щётка, антисептик, кисти, предплечья, по локоть, три захода, мысли выравниваются в линию вместе с движениями.

Через стекло была видна операционная: Аркадий Дмитриевич уже лежал на столе, накрытый стерильным бельём с окном над грудиной. Кожа в этом окне была бледной до желтизны, со слабым каменным глянцем.

Тарасов колдовал у наркозного аппарата, готового к запуску, которому пока нечего было везти. Кормилин стоял у контура ЭКМО — магистрали заправлены, насос на холостом, банки с донорской кровью в термостате.

Зиновьева занимала пост у мониторов, по которым тянулись прочерки и нули: пациент, единственный в моей практике, на котором вся следящая аппаратура мира показывала одно и то же ничего. Ордынская встала слева от стола, опустив руки, и по кончикам её пальцев уже пробегало дежурное зеленоватое мерцание.

Мы вошли с поднятыми руками. Операционные сёстры одели нас в стерильное — халаты, перчатки, вторая пара поверх первой. Фырк устроился на штативе бестеневой лампы, свесив хвост. Оттуда ему открывался лучший вид в доме, и нырять внутрь по моей команде было ближе. Айлы я не видел, но знал, что она здесь: перед мытьём она коротко сказала мне «огонь на месте, Лукумон» и растворилась где-то под потолком.

— Доступ — продольная стернотомия, — сказал я вслух, для команды и для протокола. — Кожный разрез скальпелем, грудину пилой. Захар Петрович, охлаждение по моей команде, непрерывное. Лена, слой. Денис, навигация. Считаешь мне толщину по своей карте. Семён, крючки и санация. Готовность?

— Наркоз готов, — сказал Тарасов.

— Контур готов, — сказал Кормилин.

— Мониторинг… условно готов, — сказала Зиновьева. — Покажет, когда будет что показывать.

— Тогда начали. Время?

— Девять ноль четыре, — сказала Зиновьева.

Коровин, точным движением вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой в пальцы, и холодная тяжесть инструмента легла привычно. Я примерился к белой коже над грудиной, нашёл точку начала разреза на два пальца ниже яремной вырезки и занес лезвие.

Двери шлюза распахнулись с грохотом.

Створки ударили в