Манчжурский хват 1 - Константин Градов

Глава 12

Жук услышал Крылова раньше часовых. Он вывернулся у Марьи Тимофеевны из рук прямо на ступеньке кухонного вагона, скатился в мокрую траву и понёсся за склад, к гаоляну, а через минуту оттуда вышел Крылов с двумя своими: серый от пыли до плеч, штаны тёмные от росы до самого пояса. Жук прыгал ему на колени и путался под ногами. Крылов шёл, не глядя на него, только раз опустил руку и придержал щенка за шиворот, чтобы тот не сунулся под сапог. Над трубой паровоза в голове рабочей базы стоял ровный белый дымок: Белов так и не дал машине остыть за ночь.

— У изгиба ночью двое, — сказал Крылов. — С востока. Межой через гаолян. Смотрели насыпь, ушли той же межой.

— Другая дорога есть?

— Не нашёл. Межа одна. — Он подумал. — Видел двоих. Придут, думаю, ею же.

— Павел ушёл из кладовой. В третьем часу.

Крылов посмотрел на станционный дом, потом на меня и ничего не спросил. Жук улёгся ему на сапог.

До рассвета я успел только сходить к кладовой. Дверь стояла настежь, открытый замок висел на пробое, а внутри всё было как днём: керосин, мыши, пустые крюки под фонари и мой перевёрнутый ящик посередине. Кто открыл и чем, где в ту минуту был ключ и куда пошёл Павел — вопросов набралось много, а свободной минуты не было ни одной. Вчера я вывел Павла из работы, чтобы разбираться потом, на земле. Теперь он вывел себя сам, а разбираться всё равно приходилось потом.

Хуже было другое. Когда к костру приходил посыльный Купца, Павел переводил его слово в слово и знал всё, что знал Купец: японец заплатил вдвое за удар по моему поезду тридцатого, а я купил у Купца опоздание. Если Павел сейчас у Сакаи, Сакаи знает, что я предупреждён. Тогда он не придёт совсем или придёт не туда и не так, а я повезу полпоезда солдат стеречь пустой гаолян. Отменить выход было проще всего. Только тогда Сакаи получил бы мой день даром, а Вера Николаевна утром первого пошла бы к Корнееву, и сказать в своё оправдание мне было бы нечего, кроме того, что я испугался сбежавшего переводчика. Поезд шёл.

На Каменном оставались Фомин с обоими легкоранеными, станционный караул, Вера Николаевна, Борис Иванович и склад. Японцу нужны были мои поезда, а не котлы Марьи Тимофеевны, — так я рассудил, и рассудил быстро: каждая винтовка, оставленная здесь, была винтовкой, которой не окажется у изгиба. Фомин выслушал — склад, аппарат, кухня, чужих через пути не пускать, — сказал «слушаюсь» и пошёл расставлять своих двоих, хромого и однорукого, с таким лицом, будто расставлял роту.

— Ляжешь у межи, — сказал я Крылову. — Начинаешь, когда они выйдут из гаоляна к насыпи. Не раньше. Назад в гаолян их не пускать.

— Есть. — Он помолчал. — Лягу сбоку. По самой меже они пойдут.

— Сбоку.

Крылов сел на кучу старых шпал за складом, на дорожку, его двое присели рядом. Потом он взял Жука под передние лапы, поставил перед собой и заговорил тем неторопливым голосом, каким говорил только с ним.

— Ты, Жук, опять остаёшься. Не обижайся. Пёс при кухне — тоже пост, и пост ответственный: часовой отвечает за вверенное имущество, а у Марьи Тимофеевны одних котлов три. Чужих не пускать, своих не кусать, без нужды не лаять. Повтори.

Жук лизнул его в нос.

— Неправильно, — сказал Крылов, отдал щенка Марье Тимофеевне и повёл своих в гаолян.

Петрову я сказал у рабочей платформы, где люди Лю вчера поставили ящики к бортам.

— Артель сегодня не нужна, Фёдор. Едем к изгибу смотреть. За ящики сядут солдаты.

Петров спросил, что требуется у изгиба, смотреть путь или работать, и, услышав «смотреть», больше ничего не спрашивал. Он снял с крюка на борту путевой ключ, подержал в руке и повесил обратно.

— Повиси, родимый, — сказал он ключу. — Тебя сегодня не зовут.

На меня он так и не взглянул и ушёл к рампе, к своим. Мой старший крановщик в той жизни уходил с откоса точно так же, когда его кран забирали соседней дистанции: молча, не оглядываясь, а потом неделю здоровался со мной только по служебным вопросам.

Солдаты садились на рабочую платформу без фуражек, в одних рубахах. Винтовки клали на пол под борт, а лопаты, наоборот, ставили так, чтобы черенки торчали над ящиками: из гаоляна должна была смотреться артель, а не рота. Осипов уселся с краю, потрогал грудь, где под рубахой шуршала клеёнка, и покраснел, увидев, что я смотрю.

— Дописал, ваше благородие. Про кашу. — Он подумал. — Две страницы вышло. Про крышу три раза спросил: чем крыли, кто крыл, не течёт ли.

— Хватит и одного.

— Так она… она на один не ответит. Она сухо пишет.

— Тогда пусть будет три.

Ильин обходил обе платформы с котелком. Его кружка шла по рукам, от солдата к солдату, а потом возвращалась к нему пустая. Последним он полез было к будке, но Белов позвал меня раньше.

Белов ночевал в будке: на щеке у него отпечатался шов рукава, глаза покраснели. Он стоял у водомерного стекла и постукивал по нему ногтем. Сучков протирал своей чистой тряпкой поручень, Гусев на тендере перекладывал дрова, а сухие рукавицы, приготовленные с вечера, торчали у него из-за пояса.

— Готова, — опередил меня Белов. — Вода по стеклу, пар держит, дрова сухие.

— Дрова, Савелий, — подал голос Гусев с тендера, — нижние сыроваты. Их потом?

— Потом. — Белов повернулся ко мне. — Ну?

— Встанешь у изгиба. Начнут стрелять — стоишь, пока не махну. Поезд сегодня — крепость, Савелий. Крепость стоит.

Белов ответил не сразу.

— Крепость стоит, — сказал он наконец. — А она ездит. Вы её в крепости не записывайте, Михаил Викторович, ей колёса не для того поставлены.

— Пусть ездит. Когда махну.

— Это после. — Он вытер руки ветошью, хотя руки были чистые. — Вы мне сперва скажите, где она у вас встанет.

— На изгибе.

— На самом изгибе рабочий поезд никто не ставит. Встают перед кривой, на прямом: машинисту из будки видна артель, а на кривую артель идёт пешком. Встану на кривой — кто за нами неделю смотрел, сразу поймёт, что я