Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых
Тем временем Секундус, завершив разговор с тварью, повернулся к иерарху Тосканы. Франц Стефан, видимо, что-то почуял: он побледнел и попятился, но из темноты уже выступили двое. Саптама сперва принял их за людей, пока не разглядел как следует: ни лиц, ни глаз, только гладкие костяные пластины на месте черепов, а вместо кистей — длинные крючья из сросшихся пальцев, все в бурых разводах. Ходили они тяжело, шаркая, будто несли на себе чужой вес, и от каждого тянуло кислой вонью мясной лавки.
Крючья впились в плечо и в бедро, вздёрнули вверх и поволокли. Никакой осторожности, никакого почтения к вскрытой грудной клетке. Словно мешок с мусором, который убирают со стола, чтобы освободить место для следующей работы. У стены его не поставили и не уложили, а просто разжали крючья и отшвырнули в угол, к стеллажам. Он ткнулся плечом в каменный пол, затылком в основание полки, и замер там, где его бросили. И именно отсюда, из угла, с пола, с нового ракурса обзор наконец стал приличным.
Посмотреть было на что: через всю комнату, метрах в четырёх от угла, стоял операционный стол под мерцающим полем безмагической зоны. Поле держалось ровно, по размеру столешницы, и внутри него гасло всё: искры от инструментов, блики на металле, даже слабое свечение кристаллов, разложенных в пазах соседних столов на тёмном бархате. Розовые, алые, мутно-серые, каждый в своей ячейке, с биркой. Полсотни, если не больше.
Дальше, вдоль стены, выстроились стазис-капсулы с матовым стеклом, и за стеклом угадывались силуэты. Не живые, но и не мёртвые, они оставались материалом. Между капсулами тянулись стеллажи с колбами и ретортами, а в банках на нижних полках плавало нечто, что Саптама опознал не сразу. Опознав же, испытал нечто вроде профессионального уважения.
А в дальнем углу работал контур. Тот же гул, что доносился через стеклянный колпак. Только здесь, сбоку, было видно, что это не один контур, а связка из трёх, сплетённых в единую раму, и от рамы к столу тянулись манипуляторы. Тонкие, посеребрённые, на шарнирах, с наконечниками, менявшимися на ходу: скальпель, зажим, игла, расширитель, тонкая нить с алмазным напылением. Такие Саптама видел в старых книгах по хирургической артефакторике. И вот это его зацепило по-настоящему.
Он лежал в углу, с распоротой грудью, без средоточия, без доступа к магии и, демоны побери, завидовал. В лабораториях Ордена, где ему доводилось работать, всё было не так. Там уровень оснащения был на порядок хуже. Здесь же лаборатория и операционная явно опережали общий уровень развития науки, магии и артефакторики.
«Вот бы в такой поработать, — с искренней, почти детской тоской подумал Саптама. — почти как раньше, в старые добрые времена. Только не подопытным материалом».
Мысль вышла настолько нелепой, что он едва не засмеялся вслух. Смеяться было нельзя: губы не слушались, а горло отозвалось бы болью. Но внутри, где-то под вскрытой грудиной, стало тепло и горько одновременно.
— Ваше святейшество! — взвизгнул Стефан, упираясь каблуками в каменные плиты. — Я могу быть полезен! Я курирую все лаборатории! Я зять императора!
— А материал из тебя выйдет отличный, — холодно отозвался Секундус. — Ты же сам говорил: у тебя источник раза в три больше, чем у этого. — Он небрежно кивнул в сторону угла, где лежал Саптама. — Вот и послужишь Ордену в последний раз.
Твари подхватили Стефана крючьями и швырнули на освободившийся стол, словно поломанную куклу. Лязгнули негаторы, защёлкиваясь на запястьях и лодыжках, шею перехватили широким ремнём, притянув голову к каменной плите. Иерарха накололи алхимией — видимо, сразу несколькими дозами, потому что он обмяк почти мгновенно, но голосовые связки ещё работали.
— Не-ет! Я зять императора! Вы не посмеете!
— Мне плевать, кто ты, — отозвалась тварь, склоняясь над ним. Скальпели и зажимы на концах конечностей защёлкали, выстраиваясь в рабочую последовательность. — Твоё святейшество только что пустило тебя в расход. Как бы ты ни был полезен впредь, но себя он любит больше.
Секундус развернулся к выходу, но запнулся у двери услышав слова твари, брошенные ему в спину:
— Не вздумай покидать пределы оазиса. Мои детки тебя везде найдут. Молись, чтобы мне хватило объёма его источника или сам ляжешь на стол. Понял?
Триарх судорожно кивнул и скрылся из поля зрения. Саптама же остался лежать в углу, глядя в потолок и слушая, как на освободившемся столе заходится визгом Франц Стефан. С ним не церемонились. При вскрытии грудины никто не озаботился обезболиванием. Результат был важнее. Визг стоял не прекращаясь, перемежаясь бульканьем и хрипом, пока тварь вынимала из иерарха Тосканы розовый брусок магического средоточия размером с указательный палец.
Саптама смотрел на это и думал о том, что карма оказалась потрясающе изобретательной сукой. Он сам десятки раз стоял на месте этой твари. Сам вскрывал грудные клетки. Сам вынимал средоточия. И ни разу не задумывался, что чувствует подопытный. Теперь знал. Незабываемые ощущения! Но ну их нахер!
Мысли лениво текли:
«Придётся всё начинать заново. Я так близко подошёл к цели. И так глупо сдохнуть…»
Воздух колыхнулся у самого уха. Саптама скорее почувствовал, чем увидел, как над ним нависла Джорджина. Самка горга, которую он перепрятал в короб под фургоном, каким-то чудом пробралась в лабораторию. Её огромные саблезубые клыки оказались в опасной близости от его горла, а горячее дыхание обжигало шею.
Повернуть голову Саптама не мог, но видел, как Джорджина осторожно просунула клык вдоль его шеи. Мышцы на её челюстях вздулись, по корпусу пробежала дрожь. Раздался тихий щелчок, и рядом с Саптамой упал на пол блокиратор, расколовшийся на две половинки.
«Широкий и грубой ковки, — оценил он внешний вид артефакта, до того блокировавшего оставшуюся у него магию крови. — Похоже, древняя вещица.»
Магия крови отозвалась мгновенно, вскипев внутри. Саптама принялся выгонять из себя остатки алхимии. Отрава выходила через поры грязным, маслянистым потом, оставляя на коже липкую чёрную плёнку. Тело закололо тысячами иголок, возвращая чувствительность.
На соседнем столе уже не кричали. Только влажно хлюпало. Тварь заканчивала работу.
Саптама смог выгнать дрянь до конца. Пальцы ещё плохо слушались, но он заставил себя поднять руку, мазнуть по вскрытой грудине и размазать кровь по морде Джорджины.
«Ты, конечно, не собака, но надеюсь, не потеряешь меня по запаху. Я теперь твой должник».
Та замерла. В её жёлтых глазах с