Деревенщина в Пекине 8 - Крис Форд
Я смотрю на время в углу экрана. Половина седьмого вечера.
Если она куда-то собирается вечером — говорит заранее. Всегда. Это не правило, которое мы обсуждали и закрепили вслух — просто так получилось само собой, сложилось незаметно, и она его соблюдает с той же естественностью, с какой закрывает за собой дверь.
Сегодня не сказала ничего.
Закончив, вьетнамка убирает косметику обратно. Распускает волосы, начинает их укладывать.
— А ты куда? — спрашиваю я наконец, отставляя ноутбук на край стола.
Она смотрит на меня в зеркало, не оборачиваясь всем корпусом.
— Как куда? — произносит она с лёгким недоумением, будто вопрос сам по себе звучит нелепо. — У нас с тобой сегодня встреча.
Недоумённо поднимаю брови, смотрю на неё в упор.
— Встреча?
— Встреча, — подтверждает она спокойно и возвращается к волосам, будто вопрос уже исчерпан.
Я пытаюсь вспомнить. Прокручиваю в голове последние дни, один за другим. Ни одного разговора об этом, никаких планов, никаких сообщений в чате, которые я мог бы пропустить.
— Я не…
— Что сидишь? — она смотрит на меня уже не в зеркало, а напрямую, развернувшись на стуле. — Одевайся.
— Ты скажи хоть куда?
— В ресторан, — отвечает она так, будто это само собой разумеется.
Она встаёт, достаёт из шкафа туфли на невысоком каблуке, ставит их перед собой на пол, носками вперёд, готовые к тому, чтобы в них шагнуть.
Я смотрю на туфли. Потом на неё, пытаясь найти в её лице хоть намёк на подвох или забытую договорённость.
— Я не помню, чтобы мы…
— А я помню, — отвечает без нажима, будто этого единственного довода достаточно, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. — Одевайся, ты же не хочешь опоздать?
* * *
Пекин. Ресторан «Цзинь Юэ». Вечер.
Мы входим через высокие стеклянные двери, которые открывает человек в тёмном костюме раньше, чем я успеваю до них дотянуться. Внутри — приглушённый свет, живые цветы на каждом столике, тихая музыка, которую слышишь только потому что всё остальное звучит ещё тише — ни звона посуды, ни громких голосов, только ровный, почти невесомый гул благополучия.
Я в синем костюме, который купил три месяца назад и надевал дважды — ткань ещё сохраняет ту едва уловимую жёсткость новой вещи, не до конца обмятой по фигуре. До Тхи Чанг в вечернем платье — тёмно-зелёном, с открытыми плечами, которое сидит на ней так, будто сшито на заказ.
К нам подходит метрдотель, лёгкий поклон головой, отработанная вежливость в каждой черте лица.
— Добрый вечер. Могу узнать, на кого бронь?
— До Тхи Чанг, — отвечает вьетнамка.
— Конечно, прошу следовать за мной.
Нас ведут через зал — между столиками с негромкими разговорами, сквозь запах хорошей еды и дорогого вина. Я успеваю заметить, что большинство гостей — люди за сорок, за пятьдесят. Пары, небольшие компании, ведущие неспешные беседы. Никто не смотрит на телефон — здесь это, кажется, не принято, или просто не нужно.
Столик у окна. За ним уже сидит женщина.
Она поднимает взгляд, когда мы подходим, и улыбается — легко, без усилия, как улыбаются люди, которым не нужно специально создавать первое впечатление, потому что оно складывается само собой, годами наработанной привычкой к вниманию окружающих.
Мы садимся. Я смотрю на неё чуть дольше, чем позволяют приличия, пытаясь считать возраст и не находя однозначного ответа.
Она старше Хуан, это точно. Но насколько — не угадаешь. Лицо ухоженное, подтянутое, с теми характерными чертами, которые появляются после хорошей пластики в Сеуле — слегка скорректированный овал, нос с аккуратной переносицей, веки без нависания. Корейская работа, качественная, китайские хирурги работают хуже. Кожа ровная, макияж едва заметный — именно такой, который требует больше времени, чем заметный, где каждый штрих скрывает сам факт своего нанесения.
Глаз невольно падает на глубокое декольте, и я отмечаю, что пластика была не только на лице.
Взгляд — вот что меня в ней заинтересовало больше всего. Умный, быстрый, с постоянной лёгкой иронией где-то в глубине, будто она давно наблюдает за миром чуть со стороны. На лице — печать человека, который много думал, много видел и в целом пришёл к миру с обоими этими фактами, не растеряв при этом ни любопытства, ни выдержки.
— До Тхи Чанг, — произносит она, откладывая салфетку, — я к собеседованию готова. Задавайте вопросы.
Я обращаюсь к невесте на её родном языке, слегка понизив голос:
— Кто она?
Вьетнамка смотрит незнакомке прямо в глаза.
— Извините, я ему не успела объяснить, — говорит она по-китайски, спокойно, без извинительной интонации — просто информирует. — Я объявила конкурс на вакансии и уже проводила онлайн-собеседования с несколькими кандидатами. С вами мы долго обсуждали все нюансы, вы мне понравились. — Лёгкая пауза, во время которой она бросает быстрый взгляд на меня. — Буду рада сотрудничать. Вы врач с большой буквы.
Какой конкурс? Какие вакансии и собеседования? О чём она вообще?
— Я даже боюсь спросить, что за собеседование, — задумчиво произношу вслух, откидываясь на спинку стула.
Женщина переводит осторожный взгляд с меня на До Тхи Чанг, будто пытаясь понять, кто здесь на самом деле принимает решения.
Вьетнамка указывает большим пальцем в мою сторону. Мол, вопросы к нему.
— Меня зовут Чун Вэйлинь, — представляется она. — Скажите, вы набираете медицинский персонал для работы в провинции? Речь идёт о трёх бригадах.
— Да, — чувствую, как в голове начинают складываться куски пазла. — Даже не три, а четыре. Отпуска, больничные, праздники — нужен резерв.
Она кивает, будто ожидала именно такого ответа.
— Это я смогу обеспечить. У меня к вам вопрос. Двенадцать-пятнадцать машин через год потянете? — Спрашивает деловито, без предисловий, глядя прямо на меня. — Судя по тому, что мне рассказали, в тех краях медицина очень отстаёт.
— Мы бы и сейчас потянули, но я занимаюсь этим не ради выгоды. У меня мать переехала в деревню, я хочу, чтобы у неё была нормальная медицинская помощь рядом.
— Да, ваша невеста рассказала, — в глазах